В Москве сначала они поселились на Арбате в меблированных комнатах "Столица", потом сняли квартиру на Никитской улице (теперь улица Герцена) и назвали ее "Никитской волостью". Жизнь у них била ключом, всегда была толчея. Девочка в возрасте тринадцати лет заболела туберкулёзом и была отправлена в снега Давоса. Во время войны из санатории написали, чтобы родители взяли больную. Отец с большими трудностями добрался до Швейцарии. Нашел Милку в плохом состоянии, повез домой. Дорогой она скончалась, кажется, в Стокгольме. Он заказал большую фотографию дочери на смертном одре в церкви. В "Безумном художнике" эта фотография в измененном виде описана.
В 1909 году 1 ноября, когда Бибиковы обедали у нас, перед тем, как мы должны были встать из-за стола и перейти в гостиную пить кофе, горничная подала мне телеграмму. Я немного встревожилась, не из Ефремова ли, где жила мать Ивана Алексеевича.
Я распечатала: "Сердечный привет от товарищей по разряду. Котляревский."
Для нас это была неожиданность: мы не знали, что в этот именно день выборы почетных академиков. По Москве ходили слухи, -- как мне передавал через два дня Александр Андреевич Карзинкии, -- что академиком изберут Брюсова...
Я взглянула на Бибикову, уже вставшую из-за стола. Она была бледна, но спокойна. Через минуту она раздельно сказала: "Поздравляю вас".
1 мая 1918 года, рано утром, я еще лежала в постели и услышала мужские шаги: кто-то вошёл в комнату Ивана Алексеевича. Это оказался Бибиков. Только что скончалась его жена, и он кинулся к нему.
О чем они говорили, я не спрашивала. Думаю, что рассказ Бунина "В ночном море" зародился и вырос из этого свидания.
Вечером я поехала одна на квартиру Бибиковых, -- они жили далеко, где-то у Красных Ворот. Панихиды не было. Покойница лежала исхудавшая, маленькая, помолодевшая, -- я сразу себе представила её в пору их романа.
В соседней комнате на примусе трещала яичница, какие-то женщины суетились, готовя ужин. Присутствовала и сестра покойной, Вера. Скончалась Варвара Владимировна от туберкулёза.
Она и в мое время была стриженой, в пенсне, всегда одинаково одета в тайер, даже и на юбилеях. Она в женском клубе имела поклонниц, -- её, как я уже писала, -- называли "наш Гегечкори". Ко мне она, как передавали, относилась хорошо. И при встречах мы всегда бывали любезны друг с другом. С моей мамой, которая не знала о её прошлом, она дружила.