В те годы и особенно в 1897 г. народовольческое движение не было популярным. Его сторонились и на его счет стали развиваться другие течения. От него явно отказывались те, кто тайно были его безусловными сторонниками. Даже молодые народовольцы, приезжавшие из России, сознательно отказывались от самого названия Народной Воли и выступали, как социалисты-революционеры. Помню приезд заграницу Виктора Чернова. Его товарищи и он уверяли нас, что они только временно выступают, как эсеры, но когда они укрепятся и создадут организацию, то они снова вернутся под знамя Народной Воли. То же говорили позднее М. Гоц и парижские народовольцы, вступавшие в ряды эсеров.
В те годы в литературе вообще избегали даже говорить о террористической борьбе. Террор как будто был осужден. О нем молчали и те, кто скоро стал его самым горячим защитником и в жизни и в литературе.
"Народоволец" с его яркой защитой программы Народной Воли обратил общее внимание на террор. Вслед за ним заграницей появилась брошюра Григоровича (Житловского) в защиту, под флагом социалистов-революционеров, если не народовольчества, то некоторых его принципов, а в России в том же духе появилась брошюра А. Аргунова, изданная тем кружком, который вскоре стал издавать "Революционную Россию".
Набравши несколько страниц 1-го No "Народовольца", я разослал их корректуру лондонским эмигрантам. Они забили тревогу и напомнили мне ту тревогу, какую в свое время забили Дембо и его друзья, когда получили от меня корректуру передовой статьи "Свободной России". Но на этот раз причины тревоги были совершенно иные. Если в то время били тревогу, боясь умеренности моей программы, теперь, наоборот, боялись слишком революционного языка.
В Британский Музей ко мне пришел Чайковский и от имени своих товарищей стал уговаривать меня прекратить издание "Народовольца". Он принес выписки из английских газет об аналогичных делах, и предсказывал, что я неизбежно буду осужден за "Народовольца" в каторжные работы.
За тем же специально приходил поговорить со мной и Волховский. Он тоже уговаривал меня отказаться от издания "Народовольца". Он просил меня и дружески грозил. Мы с ним расстались после довольно тяжелых объяснений. Уходя, он мне сказал, что я совершаю безумие и что-то очень вредное для общего дела. Когда вышел 1-й No "Народовольца", Волховский отступил от своего правила не полемизировать с эмигрантами и в своих "Летучих Листках" задел меня за "Народовольца". Разумеется, в следующем же номере "Народовольца" я ответил ему.
"Народовольца" читали, о нем говорили, он произвел впечатление. Хотелось думать, что теперь революционеры и общественные деятели, наконец, поймут необходимость поддержать нас и откликнутся, или... сами, независимо от меня, продолжат начатое мной дело.
Русское правительство обратило серьезное внимание на "Народовольца" и в Петербурге по его поводу сильно забеспокоились.
От одного лица, близкого к русскому посольству в Лондоне, было мне передано полудружеское предостережение, чтобы я прекратил "Народовольца". Иначе, говорили, мне грозит судебное преследование в Англии.
Между первым и третьим номером "Народовольца" я смог побывать в Париже и в Швейцарии, списался с очень многими из эмигрантов, дал знать о "Народовольце" в Россию через ехавших туда, предупреждал ,о возможности катастрофы с его изданием. Не могу сказать, чтобы не было откликов. Я выслушал много заявлений о необходимости развить издание "Народовольца", были большие обещания, но никто от слова не переходил к делу. Месяца проходили прежде, чем кто-нибудь решился помочь мне в издании "Народовольца" и эти переговоры продолжались вплоть до тех пор, когда над "Народовольцем" разразилась катастрофа.