-- Почему? -- спросила Жюльетта.
-- Да разве он у тебя не был, -- спросила Габриелла, -- и разве у тебя он не встретился с д'Авансоном?
-- Я не понимаю, какое это имеет отношение... -- сказала г-жа де Тильер, немного сконфуженная осведомленностью Габриеллы о визите Казаля.
-- Очень простое, -- возразила графиня. -- Д'Авансон к нему отнесся ужасно...
-- Ты знаешь этого несчастного, -- сказала Жюльетта, стараясь смеяться, -- он ревнует; это бывает во всяком возрасте, а особенно в его годы, и ему не нравятся все новые лица.
-- А все же Казаль ушел, вполне уверенный, что ты о нем ужасного мнения, и пришел поведать об этом мне... Он положительно тебя боится... Ах, если бы ты видела его, как все в нем говорило: защитите меня перед вашим другом, -- ты была бы так же тронута, как и я... И я пригласила его, чтобы дать ему возможность защищаться самому, своим поведением... Что делать! Он интересует меня, как я уже говорила тебе в прошлый раз. По-моему, жаль допускать, чтобы человек с его способностями все больше и больше уходил в общество, недостойное его. И притом, если он дорожит нашим мнением, то почему же мы должны лишать его возможности вращаться в высшем свете? Разве ты не того же мнения?..
Жюльетта отвечала уклончиво. Она не хотела и не могла показать Габриелле, какую нервную дрожь вызвала в ней мысль о встрече с Казалем. Может быть, также, она, стараясь доказать себе обратное, смутно желала этого присутствия и в своем испуге радовалась мысли увидеть его, не чувствуя себя в этом виноватой.
Желая оправдаться в том, что пригласила молодого человека, графиня нашла объяснение, которое было очень опасным для такой женщины, как г-жа де Тильер, столь отзывчивой, столь чуткой, что сострадание служило для нее приманкой.
Именно через эту постоянно открытую в ее нежном сердце расщелину впервые вкралась к ней любовь, когда она начала жалеть де Пуаяна за его страдания и желать утешить его. От мысли, что несчастье Казаля заключалось в беспорядочности его жизни и что благотворное влияние могло бы его спасти, она перешла к проекту этого спасения посредством своего влияния, -- и как переход этот был заманчив!
Но соблазн не обрисовывался в ее смущенной душе с полной отчетливостью, и вместо того она прислушалась к голосу совести, говорившему ей следующее: