-- Ах, -- ответил Казаль, взяв ее руку и поднося ее к усам почтительным и в то же время фамильярным жестом, тронувшим молодую женщину, -- если бы в обществе было побольше людей, похожих на вас!..
-- Ну, ну, -- сказала она, грозя ему пальцем, -- вы мне льстите недаром. Вы хотите, чтобы я доставила вам случай оправдаться перед моей подругой от наговоров д'Авансона? В таком случае завтра, в пятницу, приезжайте в Оперу и зайдите ко мне в ложу.
-- Боже мой! -- сказала она себе после ухода Казаля. -- Лишь бы Жюльетта не рассердилась на меня за это приглашение?.. Как я глупа! В тот вечер она была очень недовольна, когда он исчез после обеда. Она будет в восторге его видеть. А что же дурного было бы в том, если бы она немного пофлиртовала с другим, а не только со своим политиканом?.. По крайней мере этот может на ней жениться... Жениться, он, Казаль? Какое безумие!.. А почему же нет? Он богат, красив и так молод... Да, несмотря на свою жизнь и дурную репутацию, он так молод душой. А как он был мил и застенчив, когда говорил о ней! Чего это ему не хватало в жизни? Хорошего влияния... Но что скажет де Пуаян, узнав об этих двух встречах, последовавших одна за другой? Пусть говорит, что хочет. Это мне решительно все равно.
Несмотря на эти рассуждения, а также на витавшую в ее голове мысль о возможности брака между Раймондом и молодой вдовой, графиня не чувствовала себя вполне спокойной, когда в пятницу, сидя в карете, быстро уносившей их по дороге в Оперу, говорила своей подруге:
-- Да, кстати, я забыла... Я пригласила в свою ложу Казаля. Тебе не будет это неприятно?
-- Мне? -- ответила Жюльетта. -- Почему?
Это простое "почему" она произнесла с легким смущением, не ускользнувшим от тонкой, привыкшим к интонациям ее голоса г-жи де Кандаль. Последняя ожидала, что Жюльетта скажет ей что-либо о визите Казаля, но та молчала. Легкое смущение, которое выдал звук ее голоса, и наступившее затем молчание обнаруживали нечто иное, чем равнодушие, по отношению к этому человеку, которого Жюльетта видела лишь два раза. Действительно, после его визита она непрестанно думала о нем, но с глубокой честностью стараясь противопоставить соблазнителю образ де Пуаяна. "Какое счастье, -- говорила она себе, -- что я его плохо приняла. Он больше не вернется. Мне было бы очень неприятно писать о нем Генриху. Он так жесток к нему. А д'Авансон еще хуже..." Вспоминая выходку бывшего дипломата, она говорила себе: "Не могу поверить, чтобы они были правы..." Как большинству женщин, не имеющих никакого ясного понятия о том декоруме, коим прикрывается порок, эта формула -- прожигание жизни -- ничего не говорила ей, кроме чего-то неясного, отвлеченного, неопределенного. В ее понятии это значило преступное саморазрушение и заблуждение, мучительное, так как за ним следуют угрызения совести. Эти темные глубины мужского греха влекут к себе нежный ум женщины сложной приманкой, заключающей в себе ужас, любопытство и жалость.
"Нет, -- думала она, -- Габриелла права, он вращался в дурной среде и его гадко любили. Как жаль!.. Но что же делать? Да, это счастье, что я его больше не увижу. Пожалуй, с его привычками он попробовал бы за мной ухаживать. Уже визит его на другой же день обеда, без всякого с моей стороны приглашения, был не вполне корректным. Но надо отдать ему справедливость: он был безупречно тактичен, а д'Авансон положительно невозможен. Да, но если бы он нашел меня одну, то что бы он мне сказал?.." Она испугалась этой мысли, и по ней пробежала легкая дрожь. "А о чем же я-то думала в это время? Теперь все кончено. Он больше не вернется..." В то время как она приходила к этому заключению, ее неосторожная подруга вновь сталкивала ее с молодым человеком...
-- Но, -- довольно резко спросила она, -- я думала, что ты не видишься с Казалем вне твоих больших охотничьих обедов?
-- Это правда, -- ответила г-жа де Кандаль, -- но вчера он был у меня с визитом и имел такой несчастный вид.