-- Талант, но... -- молодой человек изобразил своим отбойником бреющего вам лицо брадобрея... -- высокой цены...
-- А по отношениям к женщинам?
-- Предопределенный... Ты знаешь, жена его бросила и живет во Флоренции с одним из Бонивэ, как мне говорили... Что же касается до него, то мы не знаем ни одной его любовницы... Хотя, прибавил он, смеясь, -- я когда-то думал, что г-жа де Кандаль им очень интересуется... Она бывала на трибунах каждый раз, когда он должен был говорить с одной из своих подруг, которую иногда можно видеть в ее бенуаре в Опере, -- такая блондинка, немного безжизненная, но с чудными глазами. Ты не догадываешься?
-- Совершенно нет, -- ответил Раймонд, узнав в этом быстром наброске г-жу де Тильер. -- Но, -- прибавил он, -- мы должны были обедать вместе именно у г-жи де Кандаль. Только он куда-то уезжал, и все было отложено...
-- Он вернулся дня четыре или пять тому назад, -- продолжал де Ла-Моль, -- мы участвуем с ним в одной комиссии... Он ездил в Дубс для агитации, которая ему не удалась...
Конец разговора этих двух артистов в искусстве поддавать мячи бы прерван началом новой партии, в которой Раймонд делал ошибку за ошибкой. Он снова попал на ясные следы мучительных подозрений и чувствовал, что у него не хватит силы не пойти по ним сейчас же. У всякого человека, в котором пробуждается подозрительность, является обостренность и напряженность чувств, аналогичные инстинкту выступившего в поход дикаря, от которого не ускользает ни помятая травка, ни сломанная ветка, ни зацепившаяся за куст нитка, ни смещенная с места поспешным шагом камушек. Как быстро шел он, руководствуясь ничтожными признаками, по фатальной дороге!
Встреча с г-жою де Нансэ заставила его усомниться в правдивости выдуманного Жюльеттой предлога. Это первое сомнение привело его ко второму -- сомнению в таинственной клятве, -- и он сомневался даже во всем характере той, в которую так верил в течение этих двух месяцев; наконец, взгляд, которым он обменялся с де Пуаяном, привлек его внимание на этого таинственного друга г-жи де Тильер. Узнать, что граф не имел никакой известной любовницы, что Жюльетта прилежно следила за речами знаменитого оратора и, наконец, что возвращение этого лица точно совпало с его изгнанием, -- не было ли всего этого достаточно, чтобы вызвать второй кризис ревнивого воображения? Его опытность парижанина, так долго усыпляемая чарами новой любви, должна была усилить этот кризис. Он слишком много пожил и не мог не знать, что с женщинами все всегда возможно; а все-таки Жюльетта была ему настолько дорога, что такая мысль -- "у нее есть любовник" -- казалась ему чем-то чудовищным. И после разговора за игрой в мяч, лежа на одном из диванов маленькой гостиной, отравляясь, против своего обыкновения, табаком и тяготясь присутствием даже Герберта Боуна, он рассуждал сам с собой:
-- Да, за этим решением скрывается мужчина... Это слишком ясно, слишком очевидно и слишком неопровержимо... Если Жюльетта просто не попросила меня реже бывать у нее, нужно, чтобы кто-нибудь сказал ей:
-- Он или я... И этот кто-то -- де Пуаян? Предупрежденный кем? Да, конечно, д'Авансоном, это само собой разумеется. Еще на днях он так смотрел на меня... Я его поддену, в свою очередь, в клубе, этого перелетника... Итак, значит, де Пуаян имеет у нее свою пристань... Он прижал ее к стене. Но по какому праву, если он не ее любовник? У нее нет любовника. Нет. У нее нет. Или же это такая шельма, какой я еще не встречал... Не может быть!
И он попробовал бороться со своим собственным страданием.