- Кто смеет говорить столь нагло и надменно:

Кто вы такие там,

Что дерзко так считаться с нами стали?

Листы, по дереву шумя, залепетали.

- Мы те,

Которые, здесь, роясь в темноте,

Питаем вас.

Обнародовано Положение 19 февраля. Степная помещица, добыв лист Положения, впопыхах спешит с ошеломляющею вестью к своей соседке и застает ее в самой приятной обстановке помещичьего хозяйства, когда она, сидя на кресле у лежанки с наливками в бутылях, свешивала на безмене принесенную ей барщину в огромных клубках пряжи. В ужасе от потрясающей новости вскочила она, оставив на кресле свою шаль, и топырит руки, будто отталкивает от себя какое дьявольское наваждение. Эти мыши, грызшие чужое добро (рисунок относится к басне "Мыши", стр. 266), порешили, что на свете нет никакого порядка, что корабль Российского государства, не руководимый кормчим, пойдет ко дну. А тем временем дворовая девчонка, сидя за вязаньем чулка на полу около барского сундука, сложив ноги калачиком, как восточные невольницы, с жадностью слушает радостную весть и, смекая про себя, украдкой бросает лукавый взгляд на собеседниц.

Художник с особенною любовью и часто весьма удачно рисует крестьянские типы. Как хороши эти три коренастые представителя прочности и величия Российского древа! Сколько азиатской хитрости в этой маленькой рабыне, вяжущей барский чулок! Не дурны в иллюстрации мужички и в тех сценах, где они, копируя "Антона Горемыку" Григоровича, играют давно, впрочем, заученную ими роль жертвы; например, когда земская полиция приводит к помещику оборванного горемыку и накладывает на него кандалы, может быть, за какую-нибудь вязанку хворосту, которую он стянул из барского лесу (стр. 220); или когда та же полиция схватывает его ни за что ни про что на сенокосе и оторопелого тащит к мертвому телу женщины, обвиняя его в преступлении на том только основании, что он неподалеку косил сено (стр. 18). В тех случаях, где "жертва", выведенная из терпения грубым насилием, решается на такое же грубое самоуправство, она принимается в иллюстрации за это непривычное ей дело как-то вяло и неловко, будто плохой актер на театре, как например, когда мужики идут с дубьем на барича, обесчестившего в их семье девушку (стр. 46).

Впрочем, в Крыловской иллюстрации есть один рисунок, где русские крестьяне являются сами по себе, без помехи бар и чиновников, в необыкновенно удачных, характеристических типах, именно, рисунок к басне "Стрекоза и Муравей" (стр. 52). Как величаво сидит в своей избе зажиточный крестьянин в рубахе и сапогах, положив локоть на стол, а другою рукой опираясь на скамью, на которой твердо и прочно сидит он, будто царь на престоле, управляя своим маленьким, запечным государством. Строго и неподатливо слушает он, но не смотрит в лицо оборванному бедняку, который, растопыривая руки, стоит пред ним и просит выручить из беды, жалуясь на свое сиротство: настоящая кабацкая голь, в кургузом кафтанишке, виснущем лохмотьями, и бородишка у него редкая, выщипанная, в лаптях и онучах; фигура поджарая и голенастая, точно сама стрекоза в кафтане, беззаботная и шутовская, хотя бесприютная и горемычная. Тип забулдыги, привыкшего жить на авось и небось, отлично противополагается суровому и самодовольному типу мелкого семейного деспота, - типу, отразившему в себе те темные элементы национального характера, из которых на широком поприще слагались в русской истории роковые личности вроде Ивана Васильевича Грозного.