Между всеми моими товарищами особенным ее вниманием пользовался Линовский; это внимание скоро перешло в расположение, а расположение еще в более нежное сочувствие их сердец: одним словом, нежданно-негаданно Линовский и Карлгоф очутились перед нами в качестве жениха и невесты.
Разумеется, мы радовались и ликовали, пили шампанское за здоровье новообрученных и свои пожелания им счастья сопровождали звоном разбиваемых об пол бокалов.
Однако недолго суждено было нам радоваться счастью влюбленных друг в друга жениха и невесты.
Однажды, рано утром, ворвался ко мне Ершов и разбудил меня страшным известием: "Вставай скорее! Линовский убит!" Одевшись впопыхах, отправился я вместе с Ершовым на квартиру Линовского, находившуюся на Сивцевом Вражке, недалеко от Пятницы Божедомки. Вся улица была переполнена народом; у закрытых ворот квартиры стояли полицейские; но нас, как коротких знакомых и товарищей покойного по службе в университете, тотчас же пропустили во двор. Саженях в двух от ворот лежал навзничь бездыханный труп нашего милого весельчака Линовского. Вероятно, в первые секунды агонии он успел сделать несколько шагов и мгновенно упал, раскинув обе руки и несколько расставив ноги. Все черты лица выражали такой несказанный ужас, какого, кажется, и представить себе невозможно. Широко раскрытые глаза конвульсивно смотрели потухающим взглядом. Длинные волосы, сбитые назад, будто поднялись дыбом.
Убийство было совершено ночью, - как оказалось впоследствии, большим поварским ножом, который при обыске найден был под лавкою в кухне, весь обагренный кровью.
Подозрение, само собою разумеется, пало на слугу Линовского, вместе и камердинера, и повара. Его, впрочем, скоро и нашли, так как в николаевское время сыскная полиция в Москве была несравненно лучше нынешней. Убийца был молодой человек, тоже поляк и - что всего любопытнее - был сводным братом Линовского от любовницы его отца, какой-то дворовой девки. Крепостной слуга с детских лет привык ненавидеть своего барчонка, который приходился ему родным братом, и в минуту злобного раздражения завершил свою зависть и ненависть остервенелым злодейством. Виновный осужден был в ссылку на каторжные работы, но с некоторым ограничением числа лет, ввиду ложного положения, в котором, против их воли, были принуждены жить вместе и убийца и его жертва.
К стыду человеческих слабостей, мне приходится эту трагическую повесть закончить водевильным фарсом. Не прошло и полугода после кончины Линовского, как читатели "Московских Ведомостей" прочли в отделе об отъезжающих за границу уведомление, что выехал профессор Драшусов с своею супругою, которою оказалась госпожа Карлгоф.
Мои университетские товарищи всегда относились ко мне очень дружественно, даже с некоторым отличием, вследствие благосклонного внимания, которым награждал меня граф Сергий Григорьевич Строганов за мою безграничную к нему преданность, о чем много подробностей рассказал я в "Моих Воспоминаниях". Такое исключительное положение при особе попечителя Московского учебного округа делало меня полезным посредником между ним и моими товарищами в их нуждах и делах не только служебных, но и частных. В одной из предыдущих глав я уже имел случай заметить, как Катков и Ефремов на лето поселились в Мазилове, чтобы при моем посредстве сноситься с графом Сергием Григорьевичем.
В то далекое время попечитель учебного округа был вместе с тем председателем цензурного комитета. Вот вам две записки ко мне Василия Ивановича Панова по делу о цензуровании "Московского Сборника", бывшего органом тогдашних славянофилов.
Первая записка: