Что касается меня, то, извиняя Леонтьева в его проделках, рассказанных выше, я не переставал находиться с ним в самых дружеских отношениях. Когда, в течение многих лет, в разное время, из-за границы посылал я свои корреспонденции в "Московские Ведомости" и "Русский Вестник", то всегда писал их в форме письма, и именно не к Каткову, а к Леонтьеву, будто веду с ним лично мою дружескую беседу, что придавало живость и свежесть моему изложению. Леонтьев же уплачивал мне и гонорар за мои работы. Я часто бывал у него в занимаемом им отделении типографской квартиры, состоявшем в связи с рядом комнат, занимаемых Катковым с его семейством, но сюда я ни разу и никогда не заглядывал, так что связь моя с Катковым поддерживалась только чрез Леонтьева.
Между тем, вражда Бодянского с Катковым и Леонтьевым не только не прекращалась, но завершилась пагубною катастрофою. Бодянский из-за ревностного служения славянским наречиям не в меру загромоздил числом лекций все курсы филологического отделения, а Леонтьев, с своей стороны, намеревался как можно более усилить преподавание древних языков, имея в виду водворение классицизма в русских учебных заведениях как высших, так и низших. Однако сломить Бодянского он никак не мог и прибегнул к решительной мере. Бодянский прослужил в университете 25 лет, и ему следовало баллотироваться на следующее пятилетие. Леонтьев так ухитрился, что его забаллотировали, и он должен был выйти в отставку. Это произошло в период самого полного в нашем университете преобладания партии баршевской перед соловьевской. В ту пору, именно в 1870-м году, я уезжал месяцев на семь за границу и, по возвращении в Москву, в начале октября, немедленно посетил Леонтьева. Когда я порассказал ему о своих заграничных похождениях, он удивил меня своим вопросом, кого бы я предложил выбрать в ректоры Московского университета, так как срок Баршева истекает в следующем месяце. "Какой странный вопрос предлагаете вы! - отвечал я. - Разумеется, выберут опять Баршева!" - "Все эти дрязги так мне надоели, что я умываю, наконец, свои руки: пусть делают, как хотят!" - отвечал Леонтьев. "И слава Богу! - вскричал я. - Дайте же мне хорошенько пожать их, очищенные наконец от прикосновения всей этой дрянной баршевщины!" И действительно, в назначенный срок вместо Баршева был избран в ректоры Соловьев.
Вскоре после этого события настала горестная расправа и в судьбе моего милого друга Леонтьева и, в свою очередь, по истечении двадцатипятилетней службы в звании профессора, он должен был баллотироваться на следующее затем пятилетие. Озлобленные его изменою, члены совета баршевской партии набросали ему черняков, и ему следовало выйти в отставку. Это произошло в конце апреля или в начале мая, как раз перед экзаменами студентов. В промежуток времени, пока еще эта отставка не была утверждена в Петербурге, Леонтьев обязан был экзаменовать своих слушателей, и, по окончании экзаменов, явился на заключительный совет университета для решения, кому из окончивших курс студентов дать степень действительного студента и кому степень кандидата. Леонтьев горячо заступался за некоторых молодых людей, отличавшихся прилежанием и познаниями; другие члены факультета ему противоречили, но он настаивал на своем. Тогда со всех сторон посыпались на него грубости, а иные даже осмелились кричать, что он как забаллотированный вовсе не имеет и права голоса в решениях университетского суда. Поднялся шум и гам. Сквозь эту сумятицу послышались энергические и грозные слова Леонтьева: "Нет! это я вам никогда не прощу! Вы лизнули моей крови - я с вами расправлюсь!" У меня закружилась голова. Я сидел рядом с Леонтьевым, облокотившись на спинку его стула. Не помня себя, я вскочил, обнял его, расцеловал и тотчас же медленным шагом пошел из залы заседания. Вдруг наступила мертвая тишина, только слышались звуки моих шагов. Это хорошо осталось в моей памяти. Замечательно, что после этого моего поступка никто из членов совета ни малейшим намеком не заметил мне о моей грубой выходке. Мне казалось, что они стыдились моего осуждения.
До конца своей жизни Леонтьев оставался мне преданным другом. В последний раз видел я его в мае 1874 года, перед отъездом моим за границу. Я пришел с ним проститься в основанный им с Катковым институт царевича Николая. Леонтьев тогда был на экзамене учеников, но тотчас же вышел ко мне в приемную и долго беседовал со мною; был почему-то растроган, даже до слез. Не было ли это вещее предчувствие, что он видится со мною на земле уже последний раз. Зимою 1874-1875 года, живучи в Риме, я получил скорбное известие о кончине Павла Михайловича Леонтьева.
С тех пор прекратились мои сношения и с Катковым. Хотя я продолжал помещать свои статьи в "Русском Вестнике" и "Московских Ведомостях", но имел дело не с редактором этих изданий, а с конторою, куда отдавал свои статьи и откуда получал за них гонорар...
Впервые опубликовано: Почин. Сборник Общества любителей российской словесности на 1896 год. М., 1896.