Главной причиною мелких неприятностей и крупных несчастий, какие суждено было часто претерпевать этому во всех отношениях прекрасному человеку, надобно признать раздражительную вспыльчивость, иногда доводившую его до ослепления и самозабвения. Он не терпел несогласия кого бы то ни было с своими мнениями и ревниво подозревал каждого, в ком предчувствовал своего недоброжелателя. Из его собственной записки, напечатанной, кажется, в "Русской Старине", известна его ссора, окончившаяся дракою, с графом Бобринским в заседании Общества истории и древностей российских, происходившем в доме Черткова, бывшего тогда председателем этого общества. Это было в 1856 году, а лет за десять случилась подобная этой ссора у Степана Петровича и тоже в заседании Общества истории и древностей российских, только в стенах университета, с Дмитрием Павловичем Голохвастовым, который, в качестве помощника попечителя графа Строганова, на этот раз за него председательствовал в собрании общества. Шевырев в каком-то ученом споре с Голохвастовым, приняв надменный и презрительный тон, нагрубил ему самыми резкими и обидными словами. Тотчас из заседания Голохвастов отправился к графу Сергию Григорьевичу и изложил ему в подробности происшедшую сцену. Он может быть удовлетворен только в том случае, если Шевырев испросит у него прощение, и притом не иначе, как в присутствии самого графа. Таково было требование Голохвастова.

Я тогда еще жил у графа в качестве наставника его детей. Пользуясь его особенным расположением, я иногда исправлял такие конфиденциальные обязанности, каких он не мог поручить официальному чиновнику. Граф написал к Шевыреву записку, в которой приглашал его к себе с тем, чтобы в его присутствии извиниться перед Голохвастовым. Я должен был воротиться от Шевырева непременно с решительным ответом. Он принял меня спокойно и ласково, но, когда прочел записку графа, в одно мгновение затрепетал и дрожащим голосом проговорил: "Извините, Федор Иванович, теперь графу отвечать не могу: вы видите, как я болен". Он так показался мне жалок, что у меня сердце разрывалось; но что же делать? Во что бы ни стало я должен был исполнить приказание графа и явиться к нему с ответом. Не слушая меня, он выбежал вон из комнаты, и я остался один и ждал, что будет далее, не смея воротиться с пустыми руками. Прошло более получаса. Наконец, приходит его жена с уведомлением, что Степан Петрович завтра непременно явится к графу в назначенный им час.

Когда, вследствие драки с Бобринским, Шевырев был уволен от должности профессора университета, то немедленно оставил Россию и остаток своей жизни провел в Париже. Скончался в мае 1864 года.

При Шевыреве с ученой степенью магистра, но уже в звании занимающего должность эстраординарного профессора, я читал лекции по истории русского языка на первом курсе словесного отделения и упражнял в практических занятиях студентов первого курса математического факультета. Теперь, по удалении Шевырева, предстоял вопрос, кем и как заменить его на кафедре истории русской и всеобщей литературы. Деканом филологического факультета, или по тогдашнему словесного отделения философского факультета, был Сергей Михайлович Соловьев. Сообща с другими членами факультета, но без моего ведома и втихомолку, было решено на место Шевырева избрать Михаила Никифоровича Каткова, который со степенью магистра занимал в Московском университете кафедру философии в звании адъюнкта, а в то время, находясь уже в отставке, был издателем и редактором "Русского Вестника". Наконец, назначено было факультетское заседание по вопросу о замещении освободившейся после Шевырева кафедры. Я смутно догадывался, в чем дело, и несколько собрался с силами и вооружился терпением. Бодянский меня терпеть не мог, видя во мне соперника по ремеслу, а Леонтьев тогда крепко подружился уже с Катковым, хотя еще и не жил с ним вместе.

Я нарочно явился в заседание попозже, чтоб дать время всем собраться. Когда я вошел в прихожую, из профессорской залы, где было заседание, раздавались громкие голоса, но при моем появлении все вдруг замолкли. Это вооружило меня несокрушимою бронею, чтобы стать под выстрелы моих дорогих товарищей. После краткого молчания Соловьев открыл заседание по вопросу о занятии сказанной кафедры. Он сидел в верхнем конце стола; налево, рядом с ним, - Леонтьев, потом Бабст, затем я и т.д.; по другую сторону стола, прямо против меня, сидел Бодянский. Он заговорил первый. Сначала сказал о важности незанятой в настоящее время кафедры, с которой читали лекции такие знаменитости, как Мерзляков, Давыдов, Шевырев. Москва как центр России и хранилище ее преданий должна разносить повсюду честь и славу нашей литературной старины. "Я бы сам сел на эту кафедру, - воскликнул он с излишнею горячностью, - если бы у меня на плечах не было столько работы по славянским наречиям". Эту вступительную свою речь он закончил вопросом: "Итак, господа, кого же мы выберем на эту кафедру?" Тогда Леонтьев назвал Каткова, и за ним, будто сговорившись, все единогласно повторили его слова. Таким образом, единогласно был избран на место Шевырева Катков, и притом с переименованием из адъюнкт-профессора прямо в исправляющего должность ординарного профессора. По окончании заседания решено было немедленно отправиться к Каткову с этим предложением от факультета. С деканом Соловьевым во главе вызвались депутатами Бодянский и Леонтьев. Тогда и я, до тех пор не сказавший ни слова в течение всего заседания, почел своей обязанностью прервать свое молчание, предложив свои услуги этой депутации, примолвил, что я, вероятно, буду для них полезен.

Катков занимал тогда квартиру близехонько от университета, на Нижней Кисловке, наискосок против задних ворот Никитского монастыря. Аудиенция происходила в зале, куда он явился к нам. Мы не садились, а стояли перед ним. Декан Соловьев изложил ему решение факультета с просьбою принять предлагаемое ему звание. Катков сначала изумился, будто в первый раз услышав такую новость, и стал отговариваться тем, что он очень занят изданием "Русского Вестника" и не может взять на себя всех обязанностей по кафедре, которые исполнял Степан Петрович Шевырев; что он не может читать четырех лекций в неделю и, сверх того, исправлять сочинения и переводы, обязательные для студентов 1 курса словесного и юридического факультетов, и решительно отказывается от экзаменования вступающих в университет. Тогда стал уговаривать его Бодянский, заявляя о настоятельной необходимости спасти кафедру литературы в Московском университете хотя бы двумя только лекциями в неделю, а затем, чтобы уладить дело, я предложил Каткову свои услуги взять на себя занятия с первокурсниками словесного и юридического факультетов, и на приемных испытаниях экзаменов вступающих в университет по всем четырем курсам, т.е. я брал на себя такой труд, который до сих пор мы с Шевыревым делили пополам. Любопытно, что никому из слушающих и в голову не пришло, что я беру на себя непосильный труд и бессовестно смеюсь над ними. Все вместе с Катковым с благодарностью приняли мое щедрое предложение.

Это было Великим постом, а в начале мая министром народного просвещения было утверждено решения совета Московского университета возвести бывшего адъюнкта Каткова в звание исправляющего должность ординарного профессора по истории русской и всеобщей литературы. К крайнему удивлению, Катков к сентябрю месяцу вышел в отставку и, таким образом, ни разу не успел влезть на так щедро предложенную ему кафедру. Таким образом, собственно говоря, я заступил в Московском университете место не после Шевырева, а после Каткова.

Никто бы не мог поверить, чтобы могла в истории Московского университета разыграться такая шутовская комедия, если бы свидетельства о ней не сохранились в официальных документах архивов Московского университета и министерства народного просвещения.

Я уверен, такого скандала не приключилось бы, если бы был жив Тимофей Николаевич Грановский, который ценил мои ранние опыты по разработке русской старины и народности и поощрял меня к дальнейшим успехам.

Университетская типография с самого начала своего учреждения состояла под ведением директора, назначаемого попечителем Московского учебного округа, покамест не была сдана вместе с "Московскими Ведомостями" на откуп частному лицу. Последним казенным директором, имевшим и помещение в здании типографии, был Осип Максимович Бодянский, а первым съемщиком - Михаил Никифорович Катков. Перемещение обоих должно было состояться в декабре, не помню которого года, с тем, чтобы Катков с 1 января мог начать издание "Московских Ведомостей". Но Бодянский затормозил дело и почему-то затруднял печатание газеты, так что несколькими днями она запоздала своим выходом. Вследствие этой батрахомиомахии тесная дружба Бодянского с Катковым перешла в непримиримую и озлобленную вражду.