Но чтобъ войти въ середину предмета, надобно начать ab ovo. Нашимъ изображеніемъ Страшнаго Суда открывается исторія христіанской Руси; оно же, распавшееся на прекрасные, назидательные эпизоды, въ устахъ слѣпыхъ пѣвцовъ, и доселѣ поучаетъ и забавляетъ, вырываетъ изъ тѣсной дѣйствительности и ведетъ къ уразумѣнію правды и къ строгому исполненію долга и обязанности. Поэзія и искусство имѣютъ здѣсь высшее значеніе: онѣ обращаютъ свое дѣйствіе прямо на совѣсть человѣка, возвышаютъ надъ дѣйствительностью его разумъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ руководствуютъ его поступками въ дѣятельности практической. Такъ глубоко коренятся въ нѣдрахъ народа и такъ широко обнимаютъ всю его умственную и нравственную дѣятельность настоящія народныя произведенія поэзіи и искусства!
Но обратимся къ исторіи.
Несторъ свидѣтельствуетъ, что изображеніе Страшнаго Суда принесено было греческимъ философомъ къ Владиміру Святому, и употреблено было какъ одно изъ сильнѣйшихъ убѣжденій къ обращенію этого послѣдняго въ христіанскую вѣру. Свое поученіе философъ оканчиваетъ слѣдующими словами: "Поставилъ Господь Богъ одинъ день, въ который, сошедши съ небеси, будетъ судить живымъ и мертвымъ, и воздастъ каждому по дѣламъ его: праведнымъ царство небесное и красоту неизреченную, веселье безъ конца и безсмертіе,-- грѣшникамъ -- мука огненная и червь неусыпающій, и мукѣ не будетъ конца. Вотъ какія мученья будутъ тѣмъ, кто не вѣруетъ въ Бога нашего Іисуса Христа! Мучимы будутъ въ огнѣ всѣ, кто не крестится." Сказавши это (продолжаетъ лѣтописецъ), философъ показалъ Владиміру запону, на которой было написано Субище Господне, и показалъ ему направо праведныхъ, въ веселіи идущихъ въ рай, а налѣво -- грѣшниковъ, идущихъ въ муку. Владиміръ же, вздохнувши, сказалъ: "хорошо этимъ направо, и горе тимъ налѣво!" А философъ возразилъ: "если хочешь быть съ праведными направо, то крестись." Владиміръ же, положивъ на сердцѣ своемъ, отвѣчалъ: "подожду и еще мало."
Изъ средне-вѣковыхъ лѣтописей извѣстно, что не одного нашего князя проповѣдники христіанской вѣры обращали къ крещенью толкованіемъ Страшнаго Суда, и что не одинъ Владиміръ -- не смотря на убѣдительность доводовъ -- вначалѣ оказывалъ недовѣріе и сопротивленіе. Извѣстно, какъ фризскій герцогъ Радботъ, согласясь креститься, уже одною ногою сталъ въ купель, но вдругъ одумавшись спросилъ Св. Вольфрама: "а гдѣ мои предки? между праведниками, или въ аду?" Проповѣдникъ отвѣчалъ: "они были язычники и погубили свои души." Тогда Радботъ, выскочивъ изъ купели, воскликнулъ: "безъ нихъ я не могу быть! Пусть лучше погибну я въ аду, только съ ними, нежели буду наслаждаться, но далеко отъ нихъ!" Такъ діаволъ, врагъ рода человѣческаго, діаволъ -- замѣчаетъ лѣтописецъ -- смутилъ Радбота, который на третій же день послѣ того померъ и отправился туда, гдѣ были его предки {Grimm, Dеutsche Sagen, 1816. Часть 3, стр. 120--121.}.
Въ исторіи изображеній Страшнаго Суда, вѣроятно, надобно отличать отъ употребляемыхъ у народовъ уже обращенныхъ такія, которыя были приносимы проповѣдниками христіанства къ язычникамъ. Кромѣ идеи о возмездіи за добро и зло, въ этихъ изображеніяхъ должна была занимать первое мѣсто мысль о погибели языческихъ народовъ, и именно тѣхъ, къ которымъ они были приносимы проповѣдниками.
Не утонченные пороки развитой эпохи и не ухищренія грѣха, не ереси и расколы, должны были занимать мѣсто въ этихъ изображеніяхъ, по первоначальныя и основныя нарушенія правды Божественной и человѣческой, проступки и грѣхи, извѣстные и попятные народу грубому и невѣжественному; не отдѣльныя личности изверговъ или тирановъ и безбожниковъ, никого не интересующія,-- но цѣлыя массы народовъ языческихъ, которые осуждены на вѣчную муку, если не обратятся къ Христу. Всякая мысль объ отдѣльной личности, какъ капля въ морѣ, исчезаетъ здѣсь во всемірномъ переворотѣ, который совершается во имя покой религіи. Эти изображенія Страшнаго Суда должны были отразить въ себѣ необъятную картину того всемірнаго средневѣковаго движенія, въ которомъ одни народы смѣняются другими: и вотъ они, въ своемъ шествіи по временному пути исторіи, внезапно останавливаются въ этихъ изображеніяхъ Страшнаго Суда, для того, чтобы своимъ отвѣтомъ передъ Вѣчнымъ Судіею опредѣлить свое вѣчное, непреходящее значеніе въ судьбахъ міра. Такова, по нашему мнѣнію, высокая эпическая идея древнѣйшихъ изображеній Страшнаго Суда, которыя были приносимы проповѣдниками христіанства къ язычникамъ. Само собою разумѣется, что возстановить такія изображенія можно только критически, по позднѣйшимъ копіямъ, сохранившимъ остатки древнѣйшаго преданія.
Въ нашемъ подлинникѣ исчисленіе народовъ, сошедшихся на Страшномъ Судищѣ, составляетъ, безъ сомнѣнія, самый древній и вмѣстѣ съ тѣмъ самый характеристическій мотивъ нашего изображенія. Греческій философъ, для большаго убѣжденія, вѣроятно, не преминулъ обратить вниманіе нашего князя на Русь, стоящую въ числѣ народовъ, ожидающихъ отвѣта въ День Судный. Между ними же стоятъ и тѣ народы, отъ которыхъ приходили къ Владиміру проповѣдники для обращенія его въ свою вѣру: жиды, магометане и нѣмцы, между тѣмъ, какъ греки, исповѣдующіе истинную вѣру, освобождены отъ этого нечистаго сообщества. Такимъ образомъ, на нашемъ изображеніи уже отразилось раздѣленіе церкви на Восточную и Западную; потому римское царство, которое ангелъ показываетъ Даніилу, названо Антихристовымъ: оно стоитъ вмѣстѣ съ вавилонскимъ, индійскимъ и персидскимъ -- представителями древняго язычества. Ляхи, какъ католики, также не умѣли познать Христа, по понятіямъ нашего подлинника. Сюда же причислена и литва, вѣроятно, какъ народъ еще языческій.
Отсутствіе въ этомъ перечнѣ сѣверныхъ языческихъ племенъ, населявшихъ древнюю Русь и особенно долго державшихся язычества, достаточно свидѣтельствуетъ намъ, что наше изображеніе было составлено для Южной Руси, и что тамъ же оно получило свое дальнѣйшее развитіе.
Въ этой же мысли можетъ убѣдить насъ и миѳическое названіе народа: песьи головы или песиголовцы, и доселѣ живущіе въ народныхъ преданіяхъ и сказкахъ Южной Руси.
Средне-вѣковые писатели часто упоминаютъ о песьихъ головахъ, или кинокефалахъ (cynocephali), заимствовавъ тёмныя свѣдѣнія о людяхъ съ собачьими головами у писателей древнихъ {Jules Berger de Xivrey. Traditions lératologiques. 1836. Стр. 67 и слѣд.}. Лангобарды вѣрили въ существованіе этихъ чудовищъ, и во время войны съ ассипитами или усипетами успѣли обмануть своихъ враговъ, что песьи головы предложили свою помощь лангобардамъ: эти чудовища, будто бы, отличались въ битвахъ неистовой жестокостью; какъ вампиры, пили кровь враговъ, а не догнавъ ихъ, въ ярости, и свою собственную {Pauli Diaconi, De gestis Longobard. lib. 1. Cap. XI.}. Сверхъ того было преданіе, что песьи головы происходятъ отъ амазонокъ, которыя, будто бы, жили на Балтійскомъ Морѣ, и рождали ихъ отъ какихъ-то чудовищъ {Adam. Biem. IV, 19. Peru 9, 373. Grimm, Deutsche Sagen, часть 2, стр. 13--16}. Очень можетъ быть, что преданіе это могло быть смѣшано съ другимъ, именно о происхожденіи гунновъ отъ готскихъ вѣщихъ жонъ или вѣдьмъ (Alirune), которыхъ будто бы изгналъ готскій король Филимеръ, и которыя, смѣсившись съ лѣшими -- съ какими то чудовищами -- породили гунновъ, народъ мелкій, отвратительный и дикій, сначала обитавшій на Меотійскихъ болотахъ. По другимъ преданіямъ, гунны произошли отъ колдуна и волчихи. Къ этому надобно присовокупить, что въ средніе вѣка смѣшивали тунцовъ съ турками. Въ нашемъ подлинникѣ именно измаильтяне называются песьими головами, и тотчасъ же за ними упомянуты турки. Сверхъ того можно думать, что подъ песьими головами читатели подлинника могли разумѣть и татаръ, тѣмъ болѣе потому, что этого народа нѣтъ въ перечнѣ между невѣрными.