говорити тихо мезу собу (между собой) (79, 80)
или в Песне под Вышеградом (XIII в.):
pod tobu rzïeka bystra valyesye,
valyesye rzeka Vhltaua yara
-- под тобой река быстрая валится, валится река Влтава ярая. Песенным же ладом объясняется повторение одного и того же существительного в простом и в уменьшительном или ласкательном виде, напр.: в Др. рос. ст., 381: а и горе горе, гореваньице!; в Краледворск. рук., 98: па іunosі roste dubec dub -- на юноше ростет дубец дуб; іbіd.: wіrazі z іunose dusu dusіcu -- выразил из юноши душу душицу.
Вообще, надлежит заметить, что в старинных памятниках нашей литературы народный язык постоянно смешивается с церковнославянским, так что любая страница летописи предложит несколько примеров руссицизмов. Отделив ц.-сл. язык от русского, Ломоносов обратил внимание на народные речения. Так, в его "Российской грамматике" (1755): о род. пад. ед. сущ. муж.: "§ 167. Происшедшие от глаголов употребительнее имеют в род. -у, и тем больше оное принимают, чем далее от славенского отходят; а славенские, в разговорах мало употребляемые, лучше удерживают -а: размахъ, размаху и пр. § 168. Сие различие древности слов и важности знаменуемых вещей весьма чувствительно и показывает себя нередко в одном имени. Ибо мы говорим: святаго духа, ангельского гласа, а не святаго духу, ангельского гласу. Напротив того, свойственнее говорится: розового духу, птичья голосу, нежели розоваго духа, птичья голоса". О степенях сравнения: "§ 210. Славенской рассудительной и превосходной степень на -шійй мало употребляется, кроме важного и высокого стиля, особливо в стихах: св ѣ тл ѣ йшій, обильн ѣ йшій. Но здесь должно иметь осторожность, чтобы сего не употребить в прилагательных низкого знаменования или в неупотребительных в славенском языке, и не сказать: прытчайшій, препрытчайшій. § 246. Умаление прилагательных нередко чрез имена существительные с некоторыми предлогами изображается: черной, чернь, впрочернь; впроб ѣ ль, впрохм ѣ ль, сукрасень. Сии умалительные родов, чисел и падежей не имеют, но как наречия употребляются". О деепричастии: "§ 351. Деепричастия на -ючи пристойнее у точных российских глаголов, нежели у тех, которые от славенских происходят; и напротив того, деепричастия на -я употребительнее у славянских, нежели у российских. Например, лучше сказать толкаючи, нежели толкая, но напротив того лучше употребить дерзая, нежели дерзаючи". О причастиях: "§ 338. При сем примечать надлежит, что сии причастия (на -щій, -шій, -мый) только от тех российских глаголов произведены быть могут, которые от славенских как в произношении, так и в знаменовании никакой разности не имеют. Употребляются только в письме, а в простых разговорах должно их изображать чрез возносительные местоимения который, которая, которое. Весьма не надлежит производить причастий от тех глаголов, которые нечто подлое значат и только в простых разговорах употребительны, ибо причастия имеют в себе некоторую высокость и для того очень пристойно их употреблять в высоком роде стихов". Слич. §§ 435, 437, 438, 448.-- О причастиях прошедших страдательных. "§ 441. Прошедшие неопределенные страдательные причастия весьма употребительны, как от новых российских, так и от славянских глаголов произведенные: в ѣ нчанный, мараной. Разницу один от другого ту имеют, что от славянских происшедшие лучше на -ый, нежели на -ой; простые российские приличнее на -ой, нежели на -ый кончатся". В § 422 замечается особенность русского языка: глядь, хвать, брякъ. Замечательно, что Сумароков в своей статье "О правописании" поносит Ломоносова именно за то, что он обратил внимание на народный язык: "Грамматика г. Ломоносова,-- говорит он,-- никаким ученым собранием не утверждена, и по причине, что он московское наречие в колмогорское превратил, вошло в нее множество порчи языка. Напр. вм. лутчш -- лутчей; след., склонения прилагательных перепорчены". Потом особенно нападал Сумароков на Ломоносова за употребление что вм. который, напр.: О ты, что в горести напрасно, и пр. Сумароков говорит: "а вместо который, которая, которое употребляется что или от неведения, или от нерассмотрения, или от привычки худого и простонародного употребления". Из современников Ломоносова blîx более обращал внимание на народный язык и поверья Тредьяовский. "Многодельное первое христианство наше,-- говорит он,-- хотя искоренило все многобожные служения и песненные прославления богам и богиням, однако с пренебрежения, или за упразднениями, не коснулось к простонародным обыкновениям; оставило ему забаву общих увеселительных песен, а с ними способ изложения стихов. Сие точно и есть первородное и природное наше стихосложение, пребывающее и доднесь в простонародных, молодецких и других содержаний песнях живо и цело". В его "Трех рассуждениях о трех главнейших древностях российских" (1773) попадаются любопытные намеки на народный язык; напр.: "так как у нас Донъ Ивановичь и Русь Андреевна" (126) -- "сей точно апостол (Андрей) почитается апостолом российским и по нем всеконечно, от древнего предания, называется между простыми людьми Россия Андреевною" (144) --"сей есть сущий наш Бова Королевич, да простится мне сравнение" (31) -- "говорится: царь-колоколъ, царь-градъ, царь-д ѣ вица и царь-бобы" (40) -- "последнее сие имя (Хвалынское) морю и доднесь в употреблении: синее море Хвалынское поется в простых песнях" (91) -- "из некоторыя нашея площадныя песни: князь Романъ жену терялъ и в р ѣ ку металъ, во ту ль рѣку в Смородину" (175) --"без сомнения, обыкновенние называть государей надеждою было всеобщее и древнее в словенском языке: российский наш народ, и при моей свежей памяти, называл благоговея самодержца своего, надежда государь" (231) и пр. Тредьяковский хотя основывает свою теорию русского стихосложения на народных, или, как он называет, на мужицких песнях, однако дичится их и упоминает об них с каким-то пренебрежением: "Прошу читателя не зазрить меня и извинить, что сообщаю здесь несколько отрывченков от наших подлых, но коренных стихов" (см. Сочин. и переводы Тредьяковского, 1751, I, с. 170).
Державин очень многое брал из народной речи в свои стихотворения; напр., в оде "На счастие": ни в сказках складно рассказать, ни написать пером красиво -- и гром за тридевять земель несет на лунно государство -- без лат я горе-богатырь -- слети ко мне, мое драгое, серебряное, золотое: здесь прекрасно применяются к счастию эти два народные эпитеты. Из "Царь-девицы": Царь жила была девица -- если больно рассерчала -- камень с гору самоцвет -- по бедру коня хлесть задню -- шасть к Царю-девице в спальню -- вот и встал дым коромыслом. В "Приношении красавицам": бью стихами вам челом. В "Добрыне": не сизы соколы по поднебесью, не белы кречеты под облики, богатыри слетались русские к великому князю ко Владимиру; -- Что по гридне князь, что по светлой князь, наше солнышко Владимир князь похаживает -- что у ласточки, у косаточки алу белу грудь, сизы крылья посматривает. Парчевой кафтан, сапоги сафьян, золоту казну и соболи показывает; -- Ты гой ecu, удал млад богатырь могучий! -- как едет, поедет добрый молодец, сильный, могуч богатырь, Добрыня-то, братцы, Никитьевич. Да едет с ним его Тороп слуга, и сражается он с Тугариным; у Тугарина собаки крылья бумажные; -- катилося зерно по бархату, и пр.; -- вьется, вьется хмель золотой, и пр.
Мерзляков дал пример греческие сложные эпитеты прилагательные переводить -- по образцу: тур золотые рога, Дмитрий грозные очи -- существительным с прилагательным: Гера белые плечи -- вм. белоплечая, и т. п.
Крылов, Грибоедов, Пушкин окончательно узаконили необходимость ввести народный язык в письменный. "Разговорный язык,-- говорит Пушкин,-- простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не искажающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований". "Альфиери изучал итальянский язык на Флорентийском базаре. Не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням; они говорят удивительно чистым и правильным языком". Особенно любопытны замечания Пушкина на два стиха из "Евгения Онегина":
Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,