8. Изобразительные выражения вместо отвлеченных: отер пот вм. успокоился от трудов (II, 19).
9. Выражения, соответствующие древнему быту: а) старина в смысле древних обычаев и прав; б) быт воинский: седлами закидают (III, 156), стояли всю ночь за щитами (III, 157), взяв их землю на щит (VI, 128), стояли россияне на костях (IV, 101; V, 72), племянник кует копие на дядю (V, 217), унять меч; в) мир и согласие: князья ростовские и ярославские со мною один человек (V, 42); г) понятия нравственные: не можем играть душою (II, 232), связать душу Васильеву крестом и евангелием (V, 325).
10. Выражения, соответствующие некоторым историческим фа к зам: с того времени сие место, в память ее, называлось заразом (III, 278), голод, названный в летописях рослою рожью (IV, 241), легат от ребра апостольского (V, 292), (греки) замешали Русскую землю (VII, 181) и мн. др. Карамзин так осторожен в своих частых выписках из древних памятников, что по большей части объясняет их для читателя из боязни быть непонятым; от того бывает иногда неловкость, особенно если филологическое толкование вкладывается в уста исторического лица: не заплатил ли я ему выхода или царской пошлины? (IV, 179). Гораздо лучше объясняется это слово в Др. рос. ст., 32, набором синонимов: дани, невыходы, царски невыплаты.
Если мы сличим архаизмы у Ломоносова, у Карамзина и у Пушкина, увидим естественную последовательность, с какою вкоренялись они в письменный язык. Старинные формы в одах Ломоносова и в Ист. гос. Рос. иногда останавливают читателя, ибо не везде связываются органически с предыдущим и последующим; Пушкин внутреннею, живою связью связал славянизмы с народной речью.
СТИХИИ ЧУЖЕЗЕМНЫЕ
Язык есть выражение не только мыслительности народной, но и всего быта, нравов и поверий, страны и истории народа. Единство языка с индивидуальностью человека составляет народность. Искренние, глубочайшие ощущения внутреннего бытия своего человек может выразить только на родном языке. Внутренняя нераздельность языка и характера народа особенно явствует из отношения языка к народной образованности, которая есть не иное что, как непрестанное развитие духовной жизни, а вместе с тем и языка {Слич.: Беккеp. Organіsm der Sprache, § 6.}. Если образованность вышла не из внутренней потребности народа, а привита извне, то и в язык вместе с понятиями входит множество слов чуждых, невразумительных для народа, отягощающих речь, как лишний нарост. Простой народ никогда не понимает этих иностранных или же на иностранный образец сработанных слов и употребляет их некстати и невпопад. Сличите новые технические термины с простонародными названиями ремесленными или земледельческими: в первых натяжка, условное значение, неясность, вялость; в последних легкость, простота, глубина и жизнь. Все, что развивается в языке органически само из себя, есть выражение народного ума и быта и потому удобопонятно само по себе; занесенное же и насильственно изобретенное умствующим рассудком содержит в себе, подобно монете, только условное значение. Слова заимствованные, как поддельные цветы, не коренятся в языке, ибо народ не знает ни роду их, ни племени, не сочувствует корню, от которого они происходят; стоят они как сироты, не будучи окружены производными от себя или сродными по корню. Впрочем, наука запрещает пристрастно нападать на варваризмы и упрямо изгонять их из всеобщего употребления, заменяя их своими словами, вовсе обветшалыми и, следов., непонятными, или же словами родственных нам племен; напр., у чехов есть прекрасные слова для элемента, эпохи -- живел, доба, но кто же их поймет по-русски, кроме занимающегося филологиею? Как приторны в новейшем слоге мужицкие поговорки, так же несносны и педантские варваризмы, которые противны читателю наравне с непонятными архаизмами и провинциализмами. Только гении и великие писатели дают иностранным словам право гражданства смелым нововведением. Дело науки определить значение варваризмов в историческом развитии языка.
История варваризмов стоит в тесной связи с историею народа. Позднейшие народы поневоле должны заимствовать образованность у предшествовавших; потому к внутреннему развитию присоединяется чуждое влияние, к народному языку -- варваризмы. Исторические перевороты сближают один народ-с другим враждебно или дружественно и заставляют их меняться мыслями и словами: опять втесняются варваризмы. Но так как в языке есть особенная живительная сила, потому всякий варваризм он старается подчинить своему собственному организму звуков; так, напр., в иностранных словах: 1) нетерпимые нами ф и ѳ заменяем мы звуками сродственными п и т: Степан вм. Стефан, театр вм. ѳ еатр; 2) тонкий гласный звук вм. г с гласным: Юрій вм. Георгій, Гюргій; 3) в избежание стечения гласных вставляем в: Иванъ вм. Іоаннъ или 4) употребляем тонкий гласный вм. і с гласным: Ердань вм. Іорданъ, Ерусалимъ вм. Іерусалимъ; 5) отбрасываем начальный гласный: патрахиль вм. епитрахиль, в старину пискупъ вм. епископъ; 6)отбрасываем окончательный с, напр. Христа, Христу вм. Христоса, Христосу; 7) я вм. а после і: христіянскій вм. христіанскій; 8) изменяем дебелый гласный в тонкий после дебелого: Генуя вм. Генуа; 9) одинокий звук вм. удвоенного: субота вм. суббота; 10) изменяем р в м, н для избежания двух р в одном слове: ярмонка вм. ярмарка, февраль вм. феврарь и проч.
До сих пор еще не решено строгим филологическим изучением, сколько вошло в старинный наш язык из немецких наречий, из языка половецкого, татарского и др. По крайней мере положительно означены грецизмы в "Грамматике языка славянского" Добровского. Собственные имена иностранные вторгаются к нам вместе с первыми князьями варяжскими. Около половины X в. на Руси говорили уже на двух языках. Константин Багрянородный в книге "О правлении" сообщает имена днепровских порогов на славянском и русском языке; по-славянски 1-й назывался эссупи (нессупи, не спи), 2-й -- островуни прагъ (островной праг), 3-й -- геландри (по-исландск. значит 'шумящий'?), 4-й -- неасить (неясыть, или пеликан), 5-й -- вульнипрагъ (вольный праг), 6-й -- веручи (βερουτζη, quasi dicas aquae scaturigo: ручей, вертящий?), 7-й -- напрези (напрягай?); по-русски 1-й также эссупи, 2-й -- ульворси (гульворси? сканд. гольмъ -- остров, форсъ -- порог?), 4-й -- аифаръ (древненемецк. aeifar -- аист), 5-й -- варуфоросъ (сканд. ѵ аг -- тихий, смирный, fors -- порог?), 6-й -- леанти от глагола laіn, leіn -- течь сильно, кипеть?), 7-й-- струвунъ (готск. stroup-on -- навязывай?) {Карамзин. Ист. гос. Рос, т. I, прим. 102.}.
Христианство нанесло решительный удар грубой древнейшей народности нашей, ниспровергнув старобытных богов, чтимых и любимых народом {См: Гримм: Deutsche Mythologіa, с. 3 и след.}. Эти боги тесными узами связывались с преданиями, обычаями, законами; им посвящены были леса и воды; имена их возникли в языке народном и срослись с ним. От всего этого надобно было отказаться перед лицом новой религии и даже признать смертным грехом то, что недавно почиталось великим и правым. Но древнейшее первобытное несполна погибло в народе; оно заменило ему поэзию и стало темной стороною верования -- демонологиею. Таким образом, поразивши старобытную народность, христианство не уничтожило ее; выступив вперед своим божественным светом, оно только оттенило ее, отодвинуло вдаль; слияние христианства с народностью набросило на характер народа гармоническую светлотень. Названия и выражения, вошедшие к нам с христианством из Византии, не могли долго оставаться чуждыми для народа; церковь и молитва от ранних лет сродняли русского с грецизмами. Притом надобно заметить, что древнейшие переводчики св. писания берегли чистоту языка славянского и хорошо понимали отличие его от греческого, чему служат свидетельством слова Иоанна, Ексарха болг. {Издание Калайдовича, с. 10.}: "Небо равьнѣ ся можеть присно полагати елиньскъ языкъ въ инъ прелагаемъ и всякому языку въ инъ прелагаему тоже бываеть. Небонъ иже глаголъ въ иномъ языцѣ красьнъ, то въ друзѣмъ некрасьнъ; иже въ иномь страшьнъ, то въ друзѣмь нестрашьнъ; иже въ иномъ чьстьнъ, то въ друзѣмь нечьстьнъ... небо есть лъзѣ вьсьдѣ съмотрити елиньска глагола, нъ разума нуждя блюсти; придеть бо другойци мужьско имя грьчьскы, а словеньскы женьско, да преложьше мужьскомь именьмь, якоже лежить грьчьскы, на велику исказу придеть преложенье". Согласно с этим свидетельством действительно находим в древнейшем языке при удивительной гибкости самостоятельную, неподатливую упругость при переводе с чужого языка.
1) В отдельных словах: вот как метко и народно переводятся латинские слова славянскими в глоссах Mat. verb.: crіdlatec (кридлатец) -- pegasus; lada -- venus, dea lіbіdіnіs, cytherea; morana -- Ecate, trіvіa, hecate; perun -- іupіter; peucі (певцы) -- lіrіcі, poète dіctі; poludnіce -- Drіades, deae sіluarum; premena (перемена) -- metonomіa; prenozz (пренос, перенос) -- metaphora; pretvora -- metamorphosіs; prіzloue (присловие) -- proverbіa, adagіa; radіhost -- mercurіus; sytіwrat -- saturnum paganі іlіum esse aіunt; scladane (складание) -- poema; zmutna (смутна) -- tragedіa; suatouyt (сватовит) -- Ares, bellum, mauors; trenosca (треножка) -- trіpodes; trezubec (трезубец) -- trîdens; veless -- pan, ymago hircina; vitez -- héros, victor; zuoba (своба) -- feronia, dea paganorum; siua (жива) -- Dea frumenti, ceres.