Изложив полемику Шишкова, почитаю излишним говорить о галлицизмах карамзинской речи. Да и не следует о них слишком много распространяться, ибо они малозначительны в сравнении с великими красотами Ист. гос. Рос, заимствованными из старинной нашей литературы.
В настоящее время иностранные выражения встречаем мы не только у писателей посредственных, но даже у самого Пушкина, напр. в "Истории Пугачевского бунта": Пугачев... стрелял по крепости, особенно по Спасскому монастырю, занимающему ее правый угол и коего ветхие стены едва держались. В самом деле, Пугачев, негодуя, на свои неудачи, не терял однако же надежды одолеть наконец Михельсона. Сии горестные известия сделали в Петербурге глубокое впечатление. В это время Пугачев занял Соколову гору, господствующую над Саратовым.
Или у Крылова в басне "Плотичка":
Хоть я и не пророк,
Но, видя мотылька, что он вкруг свечки вьется,
Пророчество почти всегда мне удается.
Слич. у Державина в "Водопаде":
Пустыня, взор насупя свой,
Утесы и скалы -- дремали.
Любопытна история вторжения в наш язык имен греческих и римских божеств. Собственно, начинается она с Петра Великого, хотя и находим еще в Мамаевом побоище: сия поведай, Уран, како случися брань на Дону. У Ломоносова и Державина являются эти божества во всей классической своей важности. Пушкин же употребляет их имена по большей части только в шутливом смысле и этим примиряет варваризмы с народным духом.