В таком отношении стоит Шишков к своим предшественникам; что же касается до своей современности, то он принес великую пользу, ибо нападал на варваризмы, которые Карамзин с своими последователями вносил в наш язык в первом периоде своей деятельности. Предлагаю извлечение для истории варваризмов из "Рассуждения" Шишкова о старом и новом слоге, 1803: "Одни... безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых, напр., как моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармония, акция, энтузиазм, катастрофа и тому подобных. Сии суть самые новомодные слова, и для того в нынешних книгах повторяются они почти на каждой странице; впрочем, в языке нашем имеются также и обветшалые иностранные слова, напр. авантажиться, манериться, компанию водить, куры строить, камедь играть и пр. Сии прогнаны уже из большого света и переселились к купцам и купчихам (с. 24). Другие из русских слов стараются делать нерусские, как, напр., вместо будущее время говорят будущность, вместо настоящее время -- настоящность и пр. (с. 24). Третьи французские имена, глаголы и целые речи переводят из слова в слово на русской язык... напр. іnfluance переводят влияние, и несмотря на то, что глагол вливать требует предлога в: вливать вино в бочку, располагают нововыдуманное слово сие по французской грамматике, ставя его, по свойству их языка, с предлогом на: faіre (sіc! вм. avoіr) l'іnfluance sur les esprіts, делать влияние на разумы. Подобным сему образом переведены слова: переворот, развитие, утончанный, сосредоточить, трогательно, занимательно и множество других (с. 25 и 26).
Не находим ли мы в нынешних книгах: подпирать мнение свое, двигать духами, черта злословия и пр.? Не есть ли это рабственный перевод с французских речей: soutenіr son opіnіon, mouvoіr les esprіts, un traіt de satіre? (c. 46).
Доколе буду жить, богини милые, клянуся вас любить, и в другом месте: часто начинал он говорить о бессмертии, милой надежде своей... весьма пристойно говорить: милой друг, милое личико, напротив того, весьма странно и дико слышать: милая богиня, милая надежда бессмертия! (с. 180 и 181).
Народ, не думая о предмете кровопролития в исступлении своем, веселился общим бедствием: слово предмет хотя также есть новое и переводное, ибо нигде в старинных книгах нет оного, однакож оно довольно знаменательно, так что с успехом в язык наш принято быть может; но при всем том и оное часто заводит нас в несвойственные языку нашему выражения. В вышесказанной речи предмет кровопролития есть некая загадка или излишняя кудрявость мыслей (с. 187).
Однако сие радостное упоение вскоре прервано было чертою вероломства: опять черта, и еще такая, которая прерывает упоение! (с. 195).
Одеваться со вкусом есть также несобственное наше выражение, ибо мы не говорим или по крайней мере не должны говорить: плакать с горестию, любить с нежностию, жить с скупостию, но между тем как свойство языка нашего во всех других случаях велит нам говорить: плакать горько, любить нежно, жить скупо, в сем едином нельзя сказать: одеваться вкусно (с. 203 и 204).
Поистине разум и слух мой страдают, когда мне говорят: ночные беседы, в которых развивались первые мои метафизические понятия; напротив того, я весьма охотно слушаю, когда в простой песне поют:
Заплетися, плетень, заплетися,
Ты развейся, камка хрущетая (с. 302).
Умереть греху (être mort pour le péché) значило 'отрещись навеки от греха'; под словами жить богови (vіvre pour dіeu) разумелось: посвятить навсегда жизнь свою богу. Ныне по примеру чужих языков объясняем мы сию мысль словами: умереть для греха, жить для бога (с. 234).