25. "Того стараго Владиміра не льзѣ бѣ пригвоздити къ горам Кіевскимъ".
26. Песня Ярославны в подлиннике начинается игривою прелюдиею: "полечю, рече, зегзицею по Дунаеви; омочу бебрянъ рукавъ в Каялѣ рѣцѣ, утру кровавыя его раны на жестоцѣмъ его тѣлѣ". Далее вся песня делится на три куплета, из коих перед каждым повторяется: "Ярославна рано плачетъ въ Путивлъ на забралѣ, аркучи". А у Карамзина эти слова являются не поэтическим разделением куплетов, а рассказом историческим, и потому стоят только в начале песни. Зегзица, с. 243--244, Дунай, с. 247, 324, пѣсни, с. 315--316.
27. "О вѣтръ! вѣтрило! чему, Господине, насильно вѣеши? Чему мычеши (сильнее нежели навеял) Хиновьскыя стрѣлкы на своею не трудною крилцю на моея лады вой? Мало ли ты бяшетъ горъ подъ облакы вѣяти, лелѣючи корабли на синѣ морѣ?" Напрасно не оставил Карамзин деепричастия лелеючи, а изменил придаточное предложение в главное. В Слове о полку Иг., точно так как в народной нашей поэзии, обыкновенно заключается период придаточными предложениями с деепричастиями на -чи. Жаль, что Карамзин не удержал следующих за тем прекрасных слов: "чему, Господине, мое веселіе по ковылю развѣя?" Зыбях его: дактилическое окончание. Олицетворение ветра, с. 248.
28. "Ярославна рано плачетъ Путивлю городу на заборолъ, аркучи: "о Днепре словутицю! ты пробилъ еси каменныя горы сквозь (для чего стремяся у Карамзина?) землю Половецкую (тот же порядок слов и дактилич. окончание, как и у Карамзина), ты лелѣялъ еси на себѣ Святославли носады до плъку Кобякова (одинаковые дактилич. окончания и в подлиннике и у Карамзина): възлелѣй (Карамзин ослабил и лишил поэзии, изменив в принеси). Господине, мою ладу ко мнѣ, а быхъ не слала къ нему слезъ на море рано". Забрало, с. 253, насадъ, с. 251, лада, с. 323.
29. "Ярославна рано плачетъ въ Путивлѣ на забралѣ, аркучи: "свѣтлое и тресвѣтлое слънце! всѣмъ (для чего Карамзин изменил в для всех?) тепло и красно еси: чему, Господине, простре горячюю свою лучю на ладѣ вой? въ полѣ безводнѣ жаждею имъ лучи съпряже, тугою имъ тули затче". Олицетворение солнца, с. 242.
30. "(Князь Игорь) връжеся на бръзъ комонъ, и скочи съ него босымъ влъкомъ, и потече къ лугу Донца, и полетъ соколомъ подъ мылами, избивая гуси и лебеди, завтроку и обѣду и ужинъ". Эти сверхъестественные подвиги, рассказанные в поэтических образах, Карамзин передает с положительностью и хладнокровием историка. Волкъ, с. 320--321, соколъ, с. 244, сравнение с песнями см. с. 293.
33. "Княже Игорю! не мало ти величія, а Кончаку нелюбія, а Руской земли веселіа". За исключением слова нелюбіе, все остальное у Карамзина слово в слово. Дактилич. окончание. Олицетворение и разговор, с. 296--297.
34. "О Донче! не мало ти величія, лелѣявшу князя на влънахъ (у Карамзина волнах своих -- для дактиля), стлавшу ему зелѣну траву (Карамзин поставил прилагательное позади существительного) на своихъ сребреныхъ брезѣхъ (у Карамзина опять прилагательное позади: в подлиннике проще, менее вычурной перестановки), одѣвавшу его теплыми мъглами подъ сѣнію зелену древу (у Карамзина дактиль и опять прилаг. позади); стрежаше е гоголемъ на водѣ, чайцами на струяхъ, чрьнядьми на ветрѣхъ!" Сличив этот период с переложением, ученик удивится близости языка Слова о полку Иг. к слогу Карамзина и с убеждением примется изучать старинные памятники нашей словесности, как материал, вечно неизменный для языка и слога русского. Серебряный, с. 295.
35 и 36. "Тяжко ти головы, кромѣ плечю; зло ти тѣлу, кромѣ головы, Руской земли безъ Игоря". Жаль, что Карамзин опустил последнее предложение, ибо стройность и красота этого периода состоит в том, что к пословице, как к главной мысли, прилагается частный случай, как меньшая посылка умозаключения, "Страны ради, гради весели". "Княземъ слава, и дружинъ". Пословица, с. 332, о течении ораторской речи в Слове о полку Иг., с. 335, о приметах см. с. 317--318.
Мамаево побоище (том V, глава IV)