Дать точное определение каждому поэтическому украшению в украинских песнях, столь художественных, как лучшие произведения поэзии образованной, и столь разнообразных, как сама жизнь, ими выражаемая, -- дело невозможное. Наука может указать только на те особенности слога, которые составляют существенное свойство эпического языка этих песен, то есть на обычные, неизменные эпические формы, образование которых не зависит от случайной личности поэта и принадлежит, вместе с языком, верованиями и преданиями, целому народу. Если риторика тщательно отметила характеристические выражения из произведений позднейших писателей, распределив оные по отделам и параграфам, то нет сомнения, что и неизменные, существенные формы народной словесности, стоящие выше всякого личного произвола и подчиненные закону творческой необходимости, должны занять почетное место в этой науке, дав богатое, разнообразное и свежее содержание отделу о слоге вообще и о поэтическом, именно эпическом, в особенности. Таким образом, уже самое место, предназначаемое народному языку в науке, обязывает исследователя строгою, разборчивою критикою; не потому, что бы не все было изящно в поэзии, созданной целыми веками и народами, а для того, чтобы прежде времени не загромоздить науку множеством фактов, которым она не может еще дать ни надлежащего места, ни положительного объяснения.
I. Самым обильным источником эпических форм оказываются предания и поверья народные. Так и быть должно. Так как миф дает существенное содержание народному эпосу, то и слог эпический, как верное выражение эпического воодушевления, заимствует свои образы из того же источника, откуда берется и содержание басни. Но здесь нужно остановить внимание на весьма важном историческом факте, повторяющемся почти во всякой народной эпической поэзии. Миф со временем выходит из памяти народа; его место заменяют исторические события или же житейские мелочи. Но слог эпический как обычное выражение, как собрание впечатлений и представлений, единожды навсегда в языке образовавшихся, и при измененном содержании поэтического произведения остается с прежними намеками на давно прошедшие верования, создавшие некогда народный миф. Без участия воли и сознания самого народа язык с большею упругостью удерживает в себе старину, нежели поэтическое содержание сказок и песен, которое более зависит от изменяющейся судьбы народа и более подчинено личному произволу. Как античный фриз, вмазанный в лачугу нового изделья, и как ряд дорических колонн, забранный кирпичами и вдвинутый в стену средневекового дворца, так и старинная эпическая форма, в песнях позднейшего содержания, не иное что, как отколок от давно разрушенного поэтического здания. И как греческий барельеф -- продолжаю то же сравнение -- мифологического содержания в католическом храме не оскорбляет молящегося, которому и в голову не приходит обратить на него внимание, так и старинные прикрасы песенного слога с темными намеками, будто какие условные музыкальные звуки, повторяются и переходят из рода в род бессознательно. Что такие формы время от времени более и более разрушаются, в том нет ни малейшего сомнения. Романская эпическая поэзия, рано подчинившаяся искусственной литературе, наиболее их утратила; долее сохранились они в племенах немецких -- но в особенной чистоте и целости они сбереглись до наших времен в поэзии славян. Даже у славян, подчиняясь историческому течению жизни народной, они теряют первоначальную свежесть и настоящее значение.
Многие поэтические уподобления, проникнутые теплым сочувствием с природою внешнею, в народной поэзии часто носят на себе следы старинных поверий. Известным лицам, известному состоянию духа постоянно соответствуют известные предметы в природе окружающей, как символы, как. остатки древнего мифа. Потому весьма естественно может случиться, что целая песня бывает не иное что, как распространенное сравнение. Первоначально занимательность такой песни зависела от предания, лежащего в основе сравнения. Такова, напр., следующая песня ("Украинские песни", 147): "Стоишь, явор, над водою, в воду склонился; на козака невзгодье, козаку сгрустнулось. Не клонися, явор, не клонись, зеленый! Не грусти, козак, не грусти, молодой! Рад бы явор не клонился, вода корни моет; рад бы козак не грустил, да сердечко ноет! Поехал в Московщину козак молодой -- ореховое седелечко и конь вороной; поехал в Московщину, да там и погиб; сказал себе: насыпали высокую могилу; сказал себе: посадили в головах калину. Будут пташки прилетать, калину клевать, будут мне приносить от родных вести!" Эта прекрасная песня получит более определенное значение, когда припомним одну карпатскую колядку, в которой описывается превращение доброго молодца в зеленый явор, а коня его в белый камень. Мать несчастного молодого человека выходит в поле и, чтобы скрыться от дождя, становится на белый камень под зеленым явором; и лишь только стала ломать от дерева ветки, проповещится явор словами: "Ой, мать, мать моя, мать проклятая! Не дала мне в селе жить, да еще не даешь и в поле стоять. Белый камушек -- мой сивый конек; зеленые листья -- мое одеянье; мелкие прутики -- мои пальчики". Весьма любопытно в малорусском уподоблении козака явору встретить то же самое предание, которым так блистательно воспользовались Вергилий и Данте, описав превращение человека в дерево. Едва ли нужно предупреждать читателя, чтобы он не думал видеть здесь влияния классической поэзии на малорусскую народную. Предания о переселении душ, подобные Овидиевым "Метаморфозам", даже перешли в обряды, и доселе сохраняющиеся в народе. Так память о превращении девицы в тополь, воспеваемом в одной песне, удержалась в обряде, отправляемом в Малоруссии на зеленой неделе. Девицы выбирают одну из своих подруг, привязывают ей поднятые вверх руки к палке и таким образом водят по деревне и полю, припевая: "Стояла тополь покрай чистого поля: стой, тополь! не развивайся, буйному ветру не поддавайся!" Этот обряд называется "вести тополю"; выбранную девушку зовут "тополя" {См. Костомарова сочинение "Об историческом значении русской народной поэзии", в котором весьма много собрано любопытных материалов для истории народной поэзии.}. Как целая песня, так и отдельное краткое уподобление может быть основано на предании. Так, напр., сравнение очей красавицы с терном: "очи як терночок", столь употребительное в украинской поэзии, напоминает метаморфозу очей утонувшей Ганны в терновые ягоды: "Не ломайте, люди, по лесам терну: в лесу терн -- Ганнины очи!" Предание ли было основою сравнению, или же наглядное уподобление карих очей темным ягодам дало первую мысль сказке, для народной фантазии все равно: она указывает только на тесную связь эпического выражения с мифом. Предания о превращении душ могут вести свое начало от древнейших космогонических поверий. Так, в одной украинской песне следующие слова утонувшей девушки: "Не руби, братец, белой березоньки; не коси, братец, шелковой травы; не срывай, братец, черного терну. Белая березонька -- то я, молоденька; шелкова трава -- то моя руса коса; черный терн -- то мои карие очи", -- кажутся распространением, поэтическим развитием тех же преданий, которые от глубокой старины дошли до нас в стихе о Голубиной Книге: "кости от камени -- телеса от земли -- кровь от черна моря", и проч.
Наши благочестивые предки не могли не заметить следов язычества в народных верованиях о переселении душ и о сочувствии природы внешней делам человека. Так, в статье о книгах истинных и ложных и о суевериях {Калайдович К. Иоанн Ексарх Болгарский, с. 208--219.} мы находим:
1. О превращениях: "Тело свое хранит мертво, и летает орлом, и ястребом, и вороном, и дятлем, рыщут лютым зверем и вепрем диким, волком". В "Слове о полку Игореве" намеки на такие верования: о Всеславе: "Скочи от них лютым зверем в плъночи из Белаграда -- сам в ночь влъком рыскаше"; об Ярославне: "Полечю, рече, зегзицею (кукушкою) по Дунаеви"; об Игоре: "Скочи с него (с коня) босым влъком -- коли Игорь соколом полете, тогда Влур влъком потече, труся собою студеную росу". Сюда должно отнести столь обыкновенное в южнорусской поэзии представление горюющей женщины в образе кукушки.
2. О сочувствии природы: "Вохвующе птицами и зверьми -- трава шумит, сорока пощекочет, дятел, желна, волк воет". Этим верованием проникнуты следующие поэтические описания в "Слове о полку Игореве": "Кликну, стукну земля, въшуме трава -- ничит трава жалощами, а древо стугою к земли преклонилось -- тогда врани не граахуть, галици помлъкоша", и проч. Есть целая малорусская песня, основанная на веровании в тайное сочувствие природы физической душе человека ("Укр. нар. песни", 74): плакала старуха Грициха, а молодая сестра сон-траву рвала, старуху пытала: что сон трава -- казацкая сила или казацкая могила? "Сон-трава, голубушка, выростала в поле, брала ту траву недоля, давала моей дочке! Ох, дочка моя, дочка! Пришло нам горевать, нашего молодого Ивана в могиле искать". Эта могильная сон-трава, открывающая человеку во сне тайны, принадлежит к роду Анемона (Anemone patens, Pulsatіlla). Это растение в преданиях наших встречается с плакун-травой, как, по греческой мифологии, анемоны выросли от слез Киприды, плакавшей над трупом Адониса, так у нас от слез вырастала плакун-трава, от чего получила и самое название. Плакун как произведение чистой скорбящей души имеет силу прогонять злых духов. Как у нас, так и у немцев слезам высшего существа приписывается сила производить растения: orchіs mascula по-немецки называется Frauenträn, Marіenthräne, которое вполне соответствует не только нашей плакун-траве, но и древнему Helenіum, e lacrіmіs Helenae natum, a также и золотым слезам Фреи; точно так как растение -- волос Фреи -- Preyjuhâr находим в Capіllus Venerіs и в сербском "вилина коса" -- cuscuta europaea.
II. Изобразительность эпической поэзии с особенной ясностью выказывается в картинном, наглядном описании отвлеченных измерений пространства и времени. Сам Гомер определяет пространство метанием камня ("Илиада", III, 12). Данте в своей "Божественной Комедии" ("Чистилище", X, 24) измеряет ширину дороги человеческим телом. В древненемецкой поэме "Рейнеке Лис" лиса дает понятие о долгом пути в Салерно тем, сколько она износила сапог. В одной саге ("Ragnar Lodbrokar") спрашивают пилигрима: далеко ли до Рима? "Вот, -- отвечал он, -- железные башмаки у меня на ногах, и они уж износились; а другие у меня за спиной, эти и совсем истерлись; а как пошел туда, были обе пары новые". Есть старинное предание о черте, как он тащил целый шест с сапогами, которые все износил на службе у человека. В древних немецких законах предписывается городить городьбу или выводить стену так высоко, как может достать мечом человек, сидящий на коне. Точно такое же определение высоты, почти слово в слово, встречаем и в наших летописях: "(Церковь) бе бо соделана при нем (при Мстиславе) выше, неже на кони стоячи рукою досячи". Эти живописные определения, столь свойственные эпической поэзии, составляют принадлежность народной речи. В древних русских стихотворениях описываются: величина избы -- "изба во все дерево"; ширина камня -- "а и через его только топор подать". В одном народном польском выражении определяется высота солнца на небе двумя человеками: "Slonce wysoko na dwa chlopy". В сербских песнях конь скачет вверх три копья и четыре вперед (Вук, 2, No 38). В русской пословице возраст человека измеряется лавкою: "Учи дитя, пока поперек лавочки лежит, а как вдоль лавочки ляжет, тогда поздно учить".
Малорусская поэзия богата изобразительными описаниями времени, пространства, а также и отрицательного понятия "никогда". Так, ростом хмеля определяется время войны со шведами: "Да еще хмель да еще зелененький на тычинке не вился, а уже Палей под Полтавою со Шведом побился. Да еще хмель да еще зелененький головок не похилил, а уже Палей под Полтавою и Шведов побил" ("Укр. нар. песни", 60). В одной малорусской песне прекрасно описывается вечер возвращения стада домой: "Шлы коровы из дубровы, овечкы из поля, выплакала кары очи кры козака стоя". С особенным старанием эпическая поэзия описывает понятие о невозможном и несбыточном. Так, вместо "никогда" малорусская песня поет: "Возьми, сестра, горсть песку, посей его на камне, ходи к нему по зорям, поливая его слезами; когда, сестра, песок взойдет -- тогда брат твой с войны придет" ("Укр. нар. песни", 138 -- 8), или: "Возьми ты, сестра, желтого песку да посей ты, сестра, на белом камне: когда будет желтый песок выростать, зеленым барвинком камень устилать, тогда буду, сестра, к вам прибывать" ("Сб. укр. песен", 8).
III. Обычные постоянные выражения, без изменений повторяющиеся неоднократно, составляют такую же принадлежность всякой народной поэзии, как и поэм Гомера. Между такими выражениями всего чаще бросаются в глаза постоянные эпитеты, каковы, напр., в малорусской поэзии "сырое коренье", "белое каменье", "желтые кости", "ясный меч", "святое письмо" и т. п. Но обычное выражение получает более значительный размер и придает особенно наивный оттенок эпическому рассказу тогда, когда, при известных случаях, для выражения известных обстоятельств употребляется одно и то же выражение, однажды навсегда сложенное, хотя бы оно иногда и не выражало мысли во всей ее полноте и определенности. Такие выражения ведут свое начало от древнейшего ограниченного круга понятий и воззрений; ими описываются общеупотребительные, часто встречающиеся картины, положения и действия. Так, в эпической поэзии битва продолжается обыкновенно три дня до вечера или до полудня: "Бишася день, бишася другый; третьяго дни к полуднию падоша стязи Игоревы" ("Слово о полку Игореве"). Цари, старцы, а также и жены стоят на стенах и смотрят вдаль: Ярославна, в том же "Слове", стоя на забороле, причитает свою прекрасную песню. Кто плачет, сидит на камушке; поджидающий сидит у ворот; приезжающий герой втыкает перед дворцом копье и привязывает к нему своего коня. О победителе, поражающем врагов, говорится: оставляет многих вдовами; отсюда в малорусской поэзии выражения: "Тож-то не одна Ляшка удовою стала": "не об одном Ляху зосталась вдовиця!" ("Сб. укр. песен", 69; "Укр. нар. песни", 96). Дочь подрастает для того, чтобы помогать матери, и именно преимущественно носить воду: "Годовала себе дочку для своей пригоды, щоб принесла из крыници холодной воды"; матери, лишающейся своей дочки, песня говорит: "Да будешь, матенко, як голубенка, густи, що некому буде водицы принести!" ("Сб. укр. песен", 111, 113). Невинные, простые удобства жизни, домашний комфорт, народная эпическая поэзия полагает в чесанье головы и в мытье, и лишение этих удобств -- великое несчастие; отсюда следующие печальные образы: "В поле, матушка, мелкий дождик идет, он промоет мне раны!", или: "Меня вымоют дожди, а расчешут густые терны, а высушат буйные ветры" ("Сб. укр. песен", 109; "Укр. нар. песни", 138). Это обычное выражение изменяется и так: "Меня вымоют мелкие дожди, а расчешут густые терны, а просушит ясное солнце, а завьют буйные ветры" ("Укр. нар. песни", 174). Как свойственно Гомеровой поэзии повторение подобных этим обычных выражений, почитаем столь общеизвестным, что, вероятно, читатель сам может набрать из Гомера десятки мест, соответствующих вышеприведенным.
Заключая это краткое обозрение эпических форм малорусской поэзии, мы должны заметить следующее. Все означенные и разобранные нами выражения, как обычные, общепризнанные и общеупотребительные, принадлежат всему народу, а не исключительно тому или другому певцу; в них выражается общее, народное воззрение на мир и человека, а не личные мысли одного сочинителя; они составляют слог целого народа, а не известного лица. Зарождение таких выражений принадлежит эпохе доисторической и сопровождается образованием самого языка: так что каждой обычной эпической форме можно найти соответствие в грамматических и лексических свойствах языка. Потому-то наука о слоге основывается на сравнительно-историческом изучении языка.