Таким образом, когда в 1835 г. явились в наш университет из-за границы новые преподаватели, воспитанные по программе, которую Михаил Петрович находил для себя неудовлетворительною, тогда он, вместе с Шевыревым, опираясь на свой ученый и литературный авторитет, оказался на стороне противников. Они не могли отвергать существенной необходимости заграничного обучения для полного образования русских профессоров, что испытал на себе и сам Шевырев, проведший за границею больше трех лет до вступления на кафедру, да и прежде эта мера не раз оказывала свое благотворное действие. Примером тому, между прочими, мог служить Тимковский, отличный профессор греческой и римской словесности, который еще в самом начале текущего столетия получил высокое классическое образование в Гёттингене у тогдашних знаменитых филологов Гейне и Мичерлиха. Погодин и Шевырев ничего не имели против обучения в германских университетах; они стояли только за свободное и самостоятельное отношение к науке тех лиц, которые предназначают себя к профессуре. Они подвергали сомнению самый принцип искусственного рассадника профессоров. По собственному опыту и по прежним примерам они оставались при том убеждении, что профессорское призвание не назначается извне, по канцелярскому распоряжению хотя бы самого Сперанского, и не выделывается искусственными средствами, а зарождается и развивается самостоятельно при более свободных условиях, в благоприятной обстановке учено-литературного поприща.
Борьба, возникшая из принципа первой важности о высоком значении профессора на поприще общественной и литературной деятельности и о лучшем способе приготовления к профессуре,, эта борьба внесла новую жизнь в Московский университет и особенно в наш филологический факультет, где действовали такие крупные личности, как Погодин и Шевырев, и не замедлила отразиться и в самой литературе в тех двух партиях, которые под именем западников и славянофилов громко заявили себя в печати 40-х годов. В то время как пребывшие из-за границы профессора со своими германскими симпатиями, как космополиты, проповедовали свои учения во имя интересов общечеловеческих, стремление к которым, по их теории, должно стереть с лица земли всякие различия отдельных народностей, а в народности русской и вообще славянской видели только недостатки грубости и варварства, и, таким образом, ставили они себя под знамя западничества, которое пользовалось тогда у нас официальным покровительством: в то время Погодин и Шевырев, сильные преданьями русской литературы, которые они приняли непосредственно из рук лучших ее представителей, объявили, своим принципом народность, и именно народность русскую. Органом этого славянофильского направления сделался журнал "Москвитянин", который с 1841 г. стал издавать Погодин при главном и постоянном сотрудничестве профессора Шевырева.
Сколько я себя помню, представление о Михаиле Петровиче как профессоре всегда соединялось в моих мыслях с его издательскою деятельностью как журналиста. Возбуждать всякое дарование к литературным и ученым работам, издавать и постоянно издавать в печати свое и чужое, на общую пользу публики - был тот стимул, которым с одинаковою силою воодушевления, возбуждения и поощрения действовал Михаил Петрович и на кафедре как профессор, и в своем редакторском кабинете как журналист: и если на кафедре он искал и открывал себе сотрудников между своими слушателями, то и как журналист он не переставал оказывать свой профессорский авторитет.
К чести обоих как Михаила Петровича, так и его товарища и главного сотрудника по журналистике Степана Петровича Шевырева надобно сказать, что призвание профессора и ученого всегда ставили они неизмеримо выше всяких эфемерных успехов публицистики, больше всего радели о непреходящих интересах литературы, науки и университета, и в своих чистых убеждениях, воспитанных этими интересами, находили они спасительное руководство на скользком поприще периодической печати.
Когда мы вступили в университет, Михаил Петрович занимал еще кафедру всеобщей истории и только в следующем 1835-1836 академич. году, когда мы перешли на 2-й курс, стал он читать историю русскую.
В старину было в обычае одному и тому же профессору читать лекции по разным предметам или же занимать кафедру по одному предмету, а домашние досуги посвящать другому, иногда мало имевшему что-либо общее с занимаемою кафедрою. Так упомянутый Тимковский был отличным профессором греческой и латинской словесности, а между тем в нашей ученой литературе особенно известен своим классическим изданием русской летописи Нестора по Лаврентьевскому списку. Знаменитый в свое время скептическою критикою профессор русской истории и журналист Каченовский читал лекции по теории изящных искусств и археологии, потом по русской истории, затем по статистике и, наконец, по славянским наречиям.
Постепенное выделение разных отраслей наук из общей массы человеческих знаний и разветвление каждой отдельной науки на ее специальности, а вместе с тем специализирование и самого преподавания - это был естественный исторический путь просвещения, по которому следовали университеты как у нас, так и на западе. Чем дальше в старину, тем чаще встречаются профессоры-энциклопедисты.
Первый решительный толчок к более точному определению ученой специальности каждой кафедры был дан у нас теми новыми профессорами, которые явились из-за границы в 1835 г. Старинный энциклопедизм, обнимавший многое, но не входивший в подробности, оказался неудовлетворителен для серьёзных требований университетской науки и был низведен на низшую степень педагогического училища. Образцом такого энциклопедиста-педагога был профессор Давыдов, у которого мы слушали теорию словесности. Вместе с тем он был философ, математик и свободно говорил и писал по-латыни, потому что до того был профессором римской словесности. Сознавая свое призвание, он отказался от университетской кафедры и получил место директора в Педагогическом институте, задачею которого было - не наука с ее высшими задачами, а практическое приготовление учителей для средних учебных заведений.
Хотя и по содержанию и по методу, или способу изучения, история всеобщая и история русская не представляют такого существенного различия, как латинский язык и математика или теория., изящных искусств и статистика, однако Михаил Петрович, дорожа своею ученою репутацией и высоко ценя задачи университетского преподавания, не замедлил определить свою профессорскую карьеру сообразно с потребностями времени и успехами наук в их разветвлении на специальности, и в 1835 году был он переведен с кафедры всеобщей истории на кафедру истории русской: "чему он был очень рад", как сам он выразился в своей автобиографии.
Что и как читал нам в лекциях по русской истории Михаил Петрович, лучше всего дадут вам о том понятие его собственные слова в той же автобиографии: