"Всякой год был посвящаем Погодиным (так говорит он о себе) исключительно какой-нибудь особой части истории, проходимой в подробности, а прочие предлагались в кратких обозрениях, напр., один год Нестору, другой происхождению Руси, третий норманнскому периоду, Борису Годунову, Петру Великому, древней географии, местничеству, удельному периоду, монголам, Новугороду и пр. Каждый прошедший год служил новым пособием для следующего, подготовив ему одну отдельную часть, и, таким образом, каждый следующий становился полнее и ровнее. Кроме того, каждый почти год открывался особою лекцией о каком-нибудь отдельном предмете, взятом по какой бы то ни было причине, напр., одна лекция заключала общий взгляд на всю русскую историю, другая - рассуждение о местничестве, третья - систему Посошкова, развитие княжеской власти в первом периоде и проч. - К лекциям Погодин всегда готовился, и, может быть, не было двух в году, к коим пришел бы он без предварительной работы с вечера и поутру, но приготавливался он всегда к содержанию и никогда почти к форме, к изложению, и результатом приготовления бывала часто только одна мысль, одно положение... Он старался оживлять их сообщением известий о новостях исторических, открытиях, трудах, передачей подлинных текстов с комментариями. Как ни недостаточны были, по его теперешнему мнению, его лекции, но он смеет думать, что они внушали любовь и расположение к предмету".
Доселе слова Михаила Петровича. Достаточно будет только объяснить их и несколько развить, чтобы составить довольно точную характеристику этого ученого как историка и преподавателя.
Во-первых, он соединял специальные исследования с общими обозрениями; иначе: в общую раму истории России влагал обширные эпизоды, которые составляли в его лекциях передний план картины, и ежегодно менял эти эпизоды, по мере того, как сам он более и более разрабатывал исторические материалы. Одним словом, он делал то, что и теперь вменяется в обязанность университетского преподавания, т.е. 1) курс общий и 2) специальный.
Самостоятельность историка основывается на непосредственном его отношении к самым источникам истории, т.е. чтобы он извлекал свои выводы не из чужих исследований, а из летописей, мемуаров, грамот, договоров и других памятников прошедшего. Так принято теперь, так делал и Михаил Петрович 40 лет тому назад.
Он читал с нами источники, он воскрешал перед нами из темных сказаний летописи давно отжившее прошедшее и, группируя добываемые факты, не упускал случая указывать и на самую личность летописца, где она наивно высказывалась, придавая свой теплый колорит сказанию.
Не всегда критическая работа над историческим источником могла быть доводима до окончательной, округленной картины прошедшего. Тогда профессор предлагал нам набор фактов, извлеченных из разбора: делал предположения, задавал вопросы и возбуждал в нас охоту идти далее по пути, который нам указывал.
Михаил Петрович предлагал нам с кафедры то, что в данную минуту составляло предмет его ученых интересов, над чем он работал в своем кабинете. Потому в общем курсе он всегда отступал от главной нити изложения и вдавался в специальности, иногда отрывочно, вне всякой системы - сообщал нам свои наблюдения и открытия.
Лекция была для него только продолжением его кабинетной работы, одним из моментов его собственной ученой жизни: на кафедре он вводил нас в самый процесс ученого труда, который в ту минуту поглощал собою все его умственные интересы; он увлекался этими свежими интересами собственной работы и тем самым увлекал и своих слушателей, - не словами, а самим делом, своею личностью внушал воодушевление и любовь к науке.
Романтическая школа в начале текущего столетия открыла сокровища национальной старины: это было время, когда романы Вальтера Скотта, баллады Шиллера и Гете увлекали воображение в радужную светотень средних веков, когда Август Шлегель поклонялся Данте как отцу романтизма, когда эстетики и историки искусства извлекали новые источники эстетического наслаждения в свежем, безыскусственном вдохновении дотоле забытых мастеров живописи, ваяния и зодчества XIV и XV столетий, когда Виктор Гюго еще в юношеских порывах своей необузданной фантазии вел своих изумленных читателей на таинственные высоты Notre-Dame de Paris, изукрашенные всеми чудесами средневековой готики, и когда готический стиль, бывший в XVIII веке синонимом всего грубого, бессмысленного и варварского, стал наконец господствовать повсюду и вошел во всеобщую моду.
Историк, и особенно посвятивший себя истории России, еще так мало тогда разработанной, мог ли не увлечься в общем потоке умов, обращенном к родной, средневековой, отдаленной старине?