Является Михаил Петрович на кафедру и вместо исторической лекции начинает нам рассказывать о Шафарике, Палацком, Ганке, Вуке Караджиче и других знаменитых ученых славянских, с которыми он познакомился в свою поездку за границу, откуда только что возвратился. 30-е годы было время самое бойкое для возрождения славянской народности в науке, литературе и политике. Это великое дело только еще тогда начиналось: и вот мы - студенты в первый раз в жизни услышали имена знаменитых славянских деятелей от Михаила Петровича и тогда же мы узнали, что Шафарик готовит к печати свои "Славянские древности", в которых он докажет всему миру, что не немцы, а славяне были старожилами и хозяевами всех тех областей, где потом очутились насельниками и господами немцы; от него же узнали мы, что Палац-кий работает над "Историей чешского народа" и что искалеченный Вук Караджич, подпираясь своими костылями, пешком исходил всю сербскую землю и собрал сокровища сербской народной поэзии.
Вообще всякая крупная новость передавалась в те времена лицом к лицу. Скороспешных телеграмм тогда не было, да и газеты выходили не каждый день, и рассылались не по железным дорогам.
Помню из своей студенческой жизни другое утро, холодное и мрачное. Это было в самом начале февраля 1837 года. Мы ждали Михаила Петровича на лекцию уже в новом здании университета, в большом зале, что с хорами на колоннах.
Приходит Михаил Петрович, весь взволнованный, бледный, измученный, сам не свой - едва можно узнать его, точно после тяжкой болезни. Садится на кафедру и в течение нескольких минут не может промолвить ни слова: наконец, задушаемый рыданиями, передает нам о великом бедствии, постигшем Россию: Пушкина не стало: он помер.
Надобно знать патриотические чувства, какие питал Михаил Петрович ко всему, что составляет славу и гордость нашего отечества, и потом - его товарищеские отношения к Пушкину, чтобы оценить, в какой степени были искренни и глубоки те чувства, с которыми профессор отнесся к своим слушателям.
И теперь, спустя целые 40 лет, всякий раз как придет мне на ум мысль о преждевременной кончине великого поэта, в моей памяти живо восстает симпатическая личность профессора, который в одну из самых скорбных, самых тяжелых минут своей жизни не запирается у себя дома в эгоистическом отчуждении от толпы, но спешит разделить со своими слушателями великое горе, как он делился с ними и своими радостями в ученых открытиях.
Как профессор Михаил Петрович отличался двумя качествами, которые сильно располагали нас к нему. Несмотря на некоторую жесткость и резкость в обращении, впрочем, не раздельные с простотою и искренностью, он был всегда снисходителен и умел поощрять и ободрять.
В студенте более всего ценил он любовь к науке и всегда помнил, что эта любознательность возможна только тогда, когда из многих факультетских предметов учащийся сосредоточивается на котором-либо одном. Потому он снисходительно относился к неравномерности успехов студента по всем предметам факультетского преподавания, и даже часто ленивое дарование - если оно с увлечением обращено было на какую-нибудь одну ученую специальность - видимо, предпочитал он бездарной усидчивости, которая из всех предметов курса одинаково апатично готовит себя к ответу на экзамене.
При этом невольно возникает передо мною одна сцена, самая торжественная в нашей студенческой жизни.
Наконец мы выдержали выпускной экзамен. Человек из 15-ти моих товарищей некоторые оказались замечательно даровиты: иные и теперь действуют на разных поприщах общественной, служебной и литературной деятельности.