*) См. Русск. Вѣст. No 10й 1872 года.

Школа этнографическая.-- Ея отношенія къ филологическихъ изслѣдованіяхъ по классической древности.-- Бахофенъ и его сочиненія о правахъ женщины.-- Лѣтописныя сказки славянскихъ племенъ.-- Сказочное родословіе первыхъ русскихъ князей.-- Эпическія преданія о княгинѣ Ольгѣ.

VIII.

Сравнительная этнографія, внося въ общую раму историческаго развитія культуры всего человѣчества частныя явленія быта цивилизованныхъ народностей древняго и новаго міра, даетъ ключъ къ объясненію не только подробностей миѳологическихъ или сказочныхъ, но и всего нравственнаго состава этихъ народностей, поскольку каждая изъ нихъ въ своей основѣ содержитъ первобытные пласты, общіе всему человѣчеству. Эта необозримо широкая рама, объемлющая языки и нарѣчія всего земнаго шара, заманчивостью своихъ далекихъ видовъ могла бы соблазнить умы поверхностные, довольствующіеся чуткими результатами, и такимъ образомъ повредить авторитету сравнительной науки, еслибы школа этнографическая въ недавней исторіи этой науки не была естественнымъ, необходимымъ послѣдствіемъ болѣе строгой, основанной на грамматическомъ изученіи, школы филологическо-лингвистической, сосредоточенной на языкахъ и народностяхъ арійскаго семейства, и народовъ классическихъ въ особенности. Вѣдисты и филологи, Максъ Миллеръ, Шварцъ и др., обратились къ быту дикарей Стараго и Новаго Свѣта потому что только этимъ путемъ представлялась возможность рѣшить многіе вопросы которые предлагала имъ ихъ арійская или классическая спеціальность. И, безъ сомнѣнія, лучшими дѣятелями на поприщѣ этнографіи будутъ тѣ изъ ученыхъ которые усвоили себѣ грамматическую точность и строгіе пріемы школы филологической и лингвистической, такъ что народная психологія и этнографія рано или поздно будутъ поставлены въ необходимость искать себѣ прочной основы въ сравнительныхъ грамматикахъ языковъ и нарѣчій всего земнаго шара.

Но въ ожиданіи будущихъ успѣховъ науки, надобно отдать справедливость и тому что уже сдѣлано. Обозрѣніе литературы сравнительнаго изученія народностей, хотя и не разчитанное на полноту, представило бы очень замѣтный пробѣлъ, еслибы я не коснулся дѣятельности одного историка и вмѣстѣ, филолога, который, изслѣдуя классическій бытъ Грековъ и Римляцъ до мельчайшихъ подробностей, независимо отъ школы этнографовъ, съ точки зрѣнія чисто филологической, уже самымъ матеріаломъ по классической литературѣ и искусству былъ вызванъ на рѣшеніе вопросовъ собственно этнографическихъ, направившихъ его изысканія къ тому чтобъ открывать ту древнѣйшую, грубую подкладку греко-римскаго быта лицевая сторона которой доселѣ составляла исключительный предметъ чтителей классическаго міра,-- откапывать изъ-подъ радужныхъ слоевъ классической поэзіи и искусства тѣ темные пласты первобытной грубости которые соприкасаются съ варварствомъ дикарей. Чуждый далекихъ интересовъ всемірной этнографіи, ученый филологъ смотритъ на дикія племена глазами Геродота и другихъ древнихъ писателей и только изрѣдка и случайно кое-гдѣ дополняетъ древнія свидѣтельства извѣстіями новѣйшихъ путешественниковъ; однако результаты добытые имъ въ изученіи классической древности до того важны съ точки зрѣнія сравнительной этнографіи что они цитуются въ этой наукѣ для объясненія нѣкоторыхъ явленій въ бытѣ и доселѣ существующихъ первобытныхъ племенъ, и если эти результаты иногда противорѣчатъ фактамъ предлагаемымъ жизнію современныхъ намъ варваровъ, то это потому только что культурное развитіе даже самаго ранняго доисторическаго періода греко-италійскихъ племенъ стояло уже на высшей ступени въ сравненіи съ первобытною грубостію дикарей.

Я говорю о профессорѣ Базельскаго университета Бахофенѣ, новѣйшее сочиненіе котораго Сказаніе о Танаквили предлагаетъ самое оригинальное изслѣдованіе римскаго историческаго сказанія въ связи съ миѳологіей, съ исторіей нравовъ, семейнаго, общественнаго и государственнаго быта. Идеи положенныя въ основу этого сочиненія еще лѣтъ за десять были высказаны авторомъ, сначала въ монографіи археологической о надгробной символик ѣ, и потомъ въ цѣлой массѣ филологическихъ изслѣдованій культурно-юридическаго содержанія, извлеченнаго изъ длиннаго ряда фактовъ классической миѳологіи и поэзіи, въ связи съ нравами и обычаями. Изслѣдованія эти были изданы подъ названіемъ: Материнское право. Изсл ѣ дованіе о женовластіи древняго міра въ религіозномъ и юридическомъ отношеніи. {Backofen, Die sage von Tanaquil. Eine Untersuchung uber Orientalismus in Rom und Italien. Heidelb. 1870. Рецензіи Герлаха въ Неіdelb. Jahrbuch, d. Liter. 1870, стр. 225, и Либрехта въ Gotting. Gelehrte Anzeigen, 1870, стр. 721. Versuch uber die Grabersymbolik der Alten. Basel. 1859.-- Das Mutterrecht. Еще Untersuchumg ьber die Gynaikokratie der alten Welt nach ihrer religiцsen und rechtlichen Natur. Stuttg. 1801. Рецензія Либрехта въ Gotting, gelehrte Anzeigen. 1862, стр. 383.-- Die Unsterblichkeitslnhre der Orphischen Theologie. Basel. 1867.} Уже одинъ перечень сочиненій показываетъ что Бахофенъ не лингвистъ, а филологъ. Древнеарійская или индо-европейская миѳологія остается у него въ сторонѣ. Онъ изслѣдуетъ не первичные зачатки миѳологическихъ представленій, а тотъ историческій бытъ въ нѣдрахъ котораго созрѣвали религіозныя и нравственныя идеи классическихъ народовъ въ связи съ развитіемъ семейной и государственной жизни. Отсутствіе сравнительной лингвистики, восходящей въ своемъ источникѣ къ священнымъ В ѣ дамъ, авторъ вознаграждаетъ самою старательною, копотливою критикой текстовъ классическихъ писателей и надписей греческихъ и римскихъ, и часто предлагаетъ замѣчательно остроумныя, наводящій на глубокія мысли объясненія то отдѣльныхъ стиховъ изъ Гомера или Пиндара, то цѣлыхъ сценъ изъ греческихъ трагиковъ. Его интересуетъ не самое зарожденіе миѳа, а тотъ животворный миѳическій процессъ который, руководствуя бытомъ, создаетъ убѣжденія и выражается въ историческомъ сказаніи.

Самое заглавіе книги: Материнское право, изсл & #1123; дованіе о женовластіи, уже показываетъ намъ что авторъ беретъ своимъ предметомъ тотъ періодъ въ исторіи племени и семьи который стоитъ на срединѣ между скотскимъ зарожденіемъ племени и благоустроенною, позднѣйшею семьей съ отеческою властію во главѣ. Свидѣтельства классическихъ писателей о правахъ матери и жены принадлежатъ уже къ эпохѣ полнаго господства отца въ семьѣ и потому относятся объ этихъ правахъ какъ объ обычаѣ древнемъ, уступившемъ свое мѣсто новому порядку вещей, общепринятому и признанному за единственно правильный и возможный. Старина и преданіе, миѳъ и сказка еще тянутъ къ тому древнему періоду женовластія, съ Амазонками, богинями воительницами и царственными прелестницами, которыя награждаютъ престоломъ своихъ любимцевъ; новый принципъ отеческой власти, въ своемъ зародышѣ присущій уже самымъ раннимъ миѳологическимъ и бытовымъ представленіямъ и языку арійскихъ народовъ, {См. О неб ѣ -отц ѣ въ В ѣ дахъ, въ связи съ лат. Jupiter, въ Русск. В ѣ стн. 1872 No 105, стр. 667.} былъ принципомъ цивилизующимъ, который усвоило себѣ государственное устройство античнаго міра и закрѣпило для всемірной исторіи въ римскомъ правѣ. Потому періодъ женовластный или, такъ-сказать, матереправный, по самому существу своему, оказался въ противорѣчіи какъ съ классическою древностью, такъ и со всею послѣдующею цивилизаціей человѣческаго рода. Это противорѣчіе Бахофенъ указываетъ на античной почвѣ въ различіи между древнѣйшимъ пеласгическимъ и позднѣйшимъ эллинскимъ, и между древнѣйшимъ этрусскимъ и позднѣйшимъ римскимъ. Такъ какъ женовластіе должно было уступить мѣсто мужскому владычеству, то переворотъ этотъ не могъ иначе совершиться какъ вслѣдствіе борьбы древняго принципа съ новымъ, и притомъ такъ что и при наступившемъ новомъ порядкѣ вещей, порядокъ старый все же давалъ о себѣ звать, глубоко засѣвъ въ народныхъ обычаяхъ, вѣрованіяхъ и преданіяхъ, въ миѳологіи и поэзіи. Во всякомъ случаѣ, какъ все отжившее, этотъ древній принципъ материнскаго права и женовластія въ новомъ порядкѣ вещей, какъ побѣжденный и устраненный изъ жизни, долженъ былъ казаться отсадкомъ грубой старины, невѣжествомъ, варварствомъ, даже безнравственностью, особенно въ связи съ гетеризмомъ. У классическихъ народовъ этотъ женовластный и вмѣстѣ женоподобный принципъ отодвигался къ изнѣженнымъ нравамъ древняго Востока, потомъ въ христіанствѣ ко временамъ язычества, и наконецъ вообще съ женовластіемъ цивилизованный міръ соединилъ понятіе о женоподобіи, развратѣ и грубомъ состояніи быта, не далекомъ отъ нравовъ и обычаевъ дикарей.

И дѣйствительно, бытъ дикарей Стараго и Новаго Свѣта даетъ намъ самыя положительныя данныя къ рѣшенію вопроса объ юридическихъ правахъ которыми нѣкогда могла пользоваться мать и жена и у народовъ исторической культуры. Пользуясь свидѣтельствами древнихъ писателей, особенно Геродота, Бахофенъ приходитъ къ тому выводу что противъ скотскихъ обычаевъ коммунальнаго раслложенія племени впервые возмутилась женщина, а не мущина, что въ интересахъ женщины, а не мущины, было перейти отъ брака коммунальнаго или свальнаго къ индивидуальному, то-есть къ такому который потомъ принятъ былъ цивилизаціей. Женщина всѣми зависящими отъ нея средствами стремилась къ достиженію разумныхъ правъ личности въ брачномъ союзѣ. Отдавая дань прежнему грубому состоянію нравовъ, она до замужества искупляла себѣ личныя права жены и матери распущенностью гетеризма, возведеннаго до священнаго обряда, и вмѣстѣ съ тѣмъ она завоевывала эти права подвигами амазонства, и если -- рядомъ съ этими явленіями быта -- чрезъ насильственное умыканіе изъ своего рода-племени въ чужой, она становилась въ рабскую зависимость къ мужу, то тѣмъ сильнѣе только въ убѣжденіяхъ и преданіяхъ могъ рисоваться тотъ идеальный образъ личной свободы къ которому она стремилась и который естественно выразился въ миѳахъ и сказаніяхъ о божественныхъ дѣвахъ-воительницахъ, объ Амазонкахъ и германскихъ Валькиріяхъ, о восточной Семирамидѣ, италійской Танаквили и о чешской княжнѣ Любушѣ, польской Вандѣ или въ эпическихъ преданіяхъ о нашей княгинѣ Ольгѣ. Если справедливо было цѣлый отдѣлъ народной поэзіи признать пѣснями женскими, куда относятся пѣсни колыбельныя, свадебныя, многія изъ годовщинныхъ и обрядныхъ, то въ той же мѣрѣ будетъ справедливо приписать женской половинѣ человѣческаго рода значительное участіе въ созданіи и въ передачѣ изъ вѣка въ вѣкъ такихъ идеаловъ и убѣжденій которые надосугѣ слагались въ женскомъ сердцѣ и воображеніи, расписывая новыми узорами ту старобытную основу семейныхъ порядковъ преданіе о которой доселѣ живетъ въ свадебныхъ пѣсняхъ и обрядахъ. Эти завѣтныя убѣжденія и идеалы настолько могли войти въ общій строй эпическихъ сказаній, насколько женщина принимала участіе въ воспитаніи новыхъ поколѣній, вводя ихъ въ міръ поэзіи подъ звуки своей колыбельной пѣсни и напутствуя своими нескончаемыми сказками.

Впрочемъ, какимъ бы путемъ ни слагались женскіе идеалы въ миѳѣ и сказаніи, исторически несомнѣнно то что въ среднемъ періодѣ исторіи семейнаго и племеннаго быта, отдѣляющемъ коммунальное распложеніе племени отъ семьи съ главенствомъ отца, женщина пользовалась большими юридическими правами, которыя всѣмъ родомъ-племенемъ были принимаемы въ основу его родственнаго единенія; потому что какъ въ отдаленной древности, такъ и теперь, между народами первобытными, права наслѣдства на владѣніе и на власть переходили не по мужской линіи, а по женской, то-есть прямыми наслѣдниками мущины были не его собственныя дѣти, а дѣти сестры. Первоначально этотъ законъ естественно вытекалъ изъ коммунальнаго распложенія, при которомъ возможно было распредѣлять дѣтей только по раждающимъ ихъ матерямъ, но потомъ за этимъ очевиднымъ основаніемъ кровнаго родства осталось предпочтеніе и тогда когда племена переходили уже къ браку индивидуальному. Въ семьѣ уже господствовалъ мущина, и онъ собственно былъ наслѣдникомъ, а не женщина, только онъ получалъ наслѣдство по женской линіи. Такъ въ дикихъ племенахъ Бареа и Базовъ {Munzinger, Ost-Africanische Studien. 1864 стр. 489.} и доселѣ наблюдаются слѣдующія права наслѣдства. Вопервыхъ, собственныя дѣти отъ наслѣдства вовсе устраняются. Затѣмъ, на первой линіи наслѣдуетъ брать оставляющаго наслѣдство, и именно братъ отъ той же матери; на второй линіи наслѣдуетъ старшій сынъ его старшей сестры, на третьей -- ея же второй сынъ и т. д., на четвертой -- сынъ младшей сестры, и только на пятой линіи можетъ наслѣдовать и сама сестра оставляющаго наслѣдство. То же правило наблюдается и въ правахъ мести, которыя переходятъ тоже къ братьямъ и сестрамъ по женской линіи, тогда какъ дѣти не могутъ мстить за своего отца. Базовъ, ведущихъ жизнь въ первобытной дикости, еще сильнѣе, наблюдается это правило, потому что, при неточности брачнымъ узъ, единственнымъ руководствомъ можетъ служить только рожденіе отъ матери. Особенно важно было наблюдать это правило наслѣдованія по женской линіи въ передачѣ верховной власти, для того чтобы лучше сохранить чистоту владѣтельнаго рода, обычай который этнографы указываютъ, напримѣръ, въ племенахъ центральной Африки. Такъ когда въ Нубіи умираетъ царь и оставляетъ послѣ себя сына и племянника по сестрѣ, то наслѣдуетъ не сынъ, а племянникъ по сестрѣ, или, какъ у насъ въ старину говорили -- сестричичъ. {См. выдержки изъ Катрмера у Бахофена Das Mutterrecht, стр. 108. У Славянъ испоконъ вѣку въ точности отличалось особенными терминами родство по мужекой линіи отъ родства по линіи женской. А именно: дядя и тетка по отцу -- стрый и стрыня, а по матери -- уй и уйка; племянникъ и племянница по брату -- братаничъ и братана, по сестрѣ -- сестричичъ и сестрична. Эти старинные термины, и доселѣ употребляемые въ Польшѣ и у Чеховъ, но уже забытые на Руси, свидѣтельствуютъ намъ что въ старину внимательнѣе относились и у Славянъ къ правамъ женской линіи. Лавровскій полагаетъ что только съ XVI вѣка въ письменность нашу стали входить слова племянникъ и племянница въ нынѣшнемъ значеніи, безъ отличія мужской линіи отъ женской, какъ и дядя теперь означаетъ и стрыя и уя; но первоначально племянникъ употреблялся у насъ въ смыслѣ родственника вообще, какъ доселѣ употребляется у Черногорцевъ. См. профессора Лавровскаго, Коренное значеніе въ названіяхъ родства у Славянъ, въ приложеніи къ XII т. Записокъ Академіи Наукъ 1867 года. Замѣчу мимоходомъ что у насъ, по Русской Правдѣ, хотя месть наслѣдуется уже по мужской линіи, но все же на первомъ мѣстѣ является мстителемъ не сынъ за отца, а по правамъ женской линіи -- братъ за брата. }

Въ тѣснѣйшей связи съ исторіей племени и семьи Бахофенъ полагаетъ развитіе миѳа и сказанія. Принимая, можетъ-быть не безъ натяжекъ, философскую теорію трехъ моментовъ миѳологическаго развитія въ чествованіи земли, луны и солнца, онъ подводитъ къ этимъ, моментамъ три ступени въ развитіи племени и семьи, то-есть, животное распложеніе племени, материнскій принципъ и наконецъ главенство отца. Материнскій принципъ зараждаегся еще въ дикомъ состояніи племенъ, и потомъ получаетъ срою юридическую санкцію въ семьѣ, на первой ея ступени, когда еще отецъ не предъявлялъ своего исключительнаго преобладанія. Это законъ теллюрическаго творчества, состоящій въ связи съ чествованьемъ матери-сырой-землщ законъ этотъ первоначально объемлеть всѣ явленія природы, безразлично замыкая въ своемъ раждающемъ чревѣ -- и высшія и низшія породы, и людей и звѣрей, это, по Бахофену, источникъ права естественнаго (jus naturale), это тотъ инстинктивный законъ природы которымъ объясняются въ миѳахъ и сказаньяхъ всѣ безнравственныя дѣянія боговъ и людей въ ихъ звѣрскихъ, кровосмѣсительныхъ связяхъ. Съ установленіемъ власти отчей или отчества (patemitas) было низложено это естественное право (jus naturale) грубой матеріи: только тогда семья человѣческая выступила впередъ изъ массы прочихъ животныхъ, навстрѣчу новому цивилизующему принципу права человѣческаго (jus gentium), и вмѣстѣ съ тѣмъ религіозный культъ отъ матери земли и луны былъ возведенъ до чествованія солнца и солнечныхъ (или солярныхъ) божествъ и героевъ.