-- Я на его место. Будем друг за друга стоять!
На улице поднялась беспорядочная стрельба. Обыватели, пользуясь случаем сорвать злобу на ненавистных наемниках, разряжали как попало свои допотопные кремневые ружья. Фитильные ружья чихали и сыпали на сипаев смехотворные пули, безвредные, как горох.
В общей сложности получилось много шуму и очень мало толку. Но вот командир подал знак. Раздался дружный залп из английских карабинов, улицу заволокло густым дымом. Стены домов дрожали, и гул далеко прокатывался вдоль каналов. Лодки останавливались, поворачивали назад, и малайцы с обычной храбростью спасались бегством. Слышны были отчаянные крики. Ответный залп сипаев, видимо, привел нападавших в замешательство.
Из рядов индусов выходил каждый третий, бросался в какой-нибудь дом и через минуту выходил оттуда, смеясь дьявольским смехом. Из домов вырывались клубы дыма. Крики усиливались. Жители, задыхаясь, пытались выбежать из горящих домов. Тщетно. Индусы в упор расстреливали всех, не считаясь с полом и возрастом. Деревянные дома горели, как бумага. Вся длинная улица была охвачена пламенем. Сипаи быстро продвигались вперед, оставляя за собою огненное море. Горнисты трубили изо всех сил. Трещали барабаны.
Фрике, целый и невредимый, ускорил шаги, пытаясь успокоить Мео, которому пуля задела кончик уха.
По толпе сипаев прокатился гул восторга.
Европеец, повелевающий зверями, юноша с чуть пробившимся пушком над верхней губой, вырос в их глазах: ведь он не только укротил зверей, он полностью подчинил их своей воле, и самый свирепый из них служил ему, как раб, повинуясь взгляду.
Хотя Фрике и не понимал слов, но был польщен знаками почтения, которое ему оказывали. В его голове успел зародиться план, как с помощью сипаев отыскать друзей и Мэдж.
Сипаи составляли почетный караул парижанина. Шествие приблизилось к дворцу, который гордо возвышался в конце улицы.
Тем временем трусливый магараджа дрожал всем телом и умолял тех из приближенных, на чью верность он мог еще рассчитывать, защитить его от мятежников. Шум, внезапно раздавшийся возле самого дворца, окончательно привел в ужас тирана, десять лет угнетавшего несчастных малайцев.