Узинак не верил своим ушам: "Как?! Белые приехали в страну папуасов, не имея ни бус, ни тканей, ни ожерелий? Что же они делают здесь? Разве они не собирают насекомых, не ловят солнечных птичек?" [ Райские птички. -- Прим. перев. ]
-- Передай ему, что у нас ничего нет, но если он отпустит каронов, я сделаю ему великолепный подарок.
-- Ты, кажется, много обещаешь, мой милый, -- заметил Пьер де Галь.
-- Вовсе нет. Разве ты забыл, что у нас есть одна или две красные рубашки? Дикарь будет в восторге.
Черный вождь, обрадованный обещанием, повернулся к каронам и торжественно произнес по-малайски:
-- Честное слово белых -- порука за вас. Белые никогда не врали... Идите!
Два каннибала, пораженные таким счастливым исходом дела, молча поднялись и, подпрыгивая, как кенгуру, исчезли так быстро, что только пятки засверкали.
Фрике, не меньше их довольный, предложил своим новым друзьям перекусить в ожидании ужина. Предложение его было принято с восторгом, ведь желудки папуасов почти всегда пусты. Перекус длился вплоть до ужина, главным украшением которого были два кенгуру, очень кстати застреленные Пьером де Галем. Когда наступила ночь, разожгли огромный костер, вокруг которого уселись папуасы, большие охотники до всяких забав и страстные любители поболтать.
Вести разговор, конечно, было нелегко, потому что вопросы и ответы передавались через посредника, говорящего на смеси французского с китайским, но беседу нельзя было назвать скучной благодаря различным комментариям словоохотливого переводчика. Еще больше оживил вечер Фрике. Парижанин хорошо знал страсть всех дикарей, и особенно папуасов, к музыке. Хотя его голос нестерпимо фальшивил и пение было не чем иным, как безбожным коверканьем музыкальных мотивов, он все-таки сумел ловко выйти из затруднения, устроив инструментальный концерт.
Инструментальный концерт под 150° восточной долготы и 10° южной широты! Но веселый парижанин ни минуты не усомнился. В тот момент, когда островитяне, усевшись с поджатыми ногами в кружок на земле, затянули бесконечную и жалобную мелодию, посреди лужайки раздалась музыка, то живая и веселая, то протяжная и печальная, напоминающая звуки рожка, то вдруг переходящая в мелодию, чарующую слух, словно пение соловья.