Пошарив в своем патронташе, доктор достал оттуда один патрон, раздавил его между пальцами, засыпал порохом слегка кровоточащую рану, затем, подойдя к Ибрагиму, продолжавшему курить свою неизменную трубку, коротко и повелительно сказал:
-- Дай сюда! -- и почти грубо вырвал трубку у него из рук.
Разгоревшийся табак образовал в трубке уголь, который доктор ловко скинул концом своего ножа на засыпанную порохом рану.
Порох тотчас же вспыхнул; ткань кругом почернела и обуглилась.
Резкая боль, вызванная ожогом, вывела Фрике из обморочного состояния. Бедняга был мертвенно-бледен. Губы у него совершенно посинели, и дыхание стало свистящим. Его глаза были закрыты. Ноздри сжались и не могли разжаться. У него начиналась агония.
А маленький негритенок продолжал рыть яму, ни на минуту не отрываясь от своей работы.
-- Доктор... месье Андре! -- слабым голосом произнес бедный мальчик. -- Все кончено... Я чувствую, как холод ползет все выше и выше у меня по телу... Я даже не чувствую боли... но сердце мое перестает биться... А жаль... Я вас очень люблю... обоих... и жизнь была так прекрасна с вами... потому мне жаль расстаться с ней теперь... да... позаботьтесь о моем бедном... черном братце... усыновите его... сделайте из него... хорошего человека... потому что я... я уже ничего для него не могу... я... умираю... да... умираю... Но я хочу умереть, как мужчина!.. -- вдруг сказал он, собравшись с силами. -- Прощайте, друзья мои!.. -- И голова умирающего юноши тяжело упала на грудь.
Доктор, бледный как смерть, старался сдержать душившие его рыдания. Крупные слезы катились по лицу Андре. Оба они казались живым воплощением глубокого горя.
Даже абиссинцы Ибрагима, все до одного полюбившие веселого и добродушного парижанина, оглашали воздух пронзительными и протяжными криками горести.
-- Так было суждено! -- промолвил вполголоса работорговец, склоняясь со скорбной почтительностью над телом Фрике, которое теперь вполне можно было принять за труп.