Капитан сел и, небрежно играя револьвером крупного калибра, приготовился слушать.
-- Капитан, вы, конечно, хозяин у себя на судне, и то, что здесь происходит, меня не касается: вы вольны плавать под каким угодно флагом. Но вы приняли меня к себе на службу по рекомендации и просьбе Ибрагима, и я смело могу сказать, что дело свое знаю не хуже всякого другого матроса!
-- Ну-с, а дальше?
-- Я хотел только сказать, что я -- добрый товарищ, что я строго соблюдаю дисциплину, беспрекословно исполняю всякое приказание моего начальства и вообще никого не затрагиваю, ни с кем не ищу ссоры...
-- Хорошо, но к делу!
-- Итак, когда немецкий флаг развевается над судном, когда черный орел простирает свои мрачные крылья в воздухе как злобный черный ворон, я все-таки приветствую его, потому что таков уж порядок и этого требует морской устав. Я воздерживаюсь от всяких замечаний, хотя от всей души ненавижу эту злосчастную эмблему. Но когда я вижу развевающийся французский флаг, сердце во мне трепещет от радости, глаза туманятся от умиления. Эти родные французские цвета -- синий, белый и красный -- представляются мне какой-то красочной феерией! Он так мне дорог, наш французский флаг! И я не могу выносить, чтобы в моем присутствии кто-нибудь осмеливался его оскорблять! Во мне вся кровь кипит; я способен убить как собаку каждого негодяя, осмелившегося забыться до такой степени!
-- Так чего же вы, собственно, хотите?
-- Эта скотина, которую вы видите перед собой, капитан, позволил себе наглый поступок, и я прошу вас во имя справедливости, как великой милости, разрешите мне смыть это оскорбление кровью!
Немец все время упорно молчал и, свирепо вращая глазами, слушал эти полные достоинства слова молодого француза, обыкновенно шутливого, а теперь бледного как полотно, с дрожащими от волнения губами и горящим от негодования взглядом.
-- Но в уме ли вы, милейший, -- проговорил капитан, -- разве что-либо подобное допустимо на судне?