Командир, который, быть может, никогда еще не говорил так много ни с одним из своих подчиненных, на этот раз прервал молодого матроса резким, не терпящим противоречий жестом:
-- Благодарю! Вы -- славный человек, несмотря... Ну да, впрочем, это не относится к делу... Но эту ночь вы проведете закованными в кандалы в трюме за нарушение дисциплины. Вы будете драться завтра после третьей вахты, и я требую, чтобы вы дрались насмерть: один из двух должен быть убит!
-- О да, капитан! -- угрюмо проговорил немец, надменно переминаясь, как медведь, с ноги на ногу. До сих пор он еще не проронил ни единого слова.
-- Каптенармус, отвести их в трюм и заковать в кандалы!
-- Ну ты знаешь, приятель, что у тебя башка не очень соображает!.. Ты, как видно, воображаешь, что рассечешь меня завтра, как брюкву... Как бы не так! -- насмешливо проговорил молодой матрос, обращаясь к толстяку. -- Мы еще посмотрим, как ты управишься с "ковшом"... а мне так думается, что я тебя рассеку надвое, как перезрелый арбуз!
Голос каптенармуса положил конец этой похвальбе, и обоих арестованных увели в трюм.
Вот каким образом случилось, что на другое утро на палубе "Роны", ставшей на ночь "Джорджем Вашингтоном", раздавался грозный лязг клинков в мирное время, в присутствии всей команды.
Тевтонец благодаря своему громадному росту являлся, несомненно, опасным противником. Кроме того, он, по-видимому, мастерски фехтовал на саблях, изучив это искусство в какой-нибудь дымной пивной в Гейдельберге или Йене, так как раньше, чем стать матросом, он носил шапочку немецкого студента, но затем окончательно спился и опустился на дно жизни.
Но с маленьким парижанином тоже шутки были плохи: правда, его приемы были не всегда безупречны и правильны с точки зрения фехтовального искусства. Но зато какое удивительное проворство движений! Какая верность глаза, какое поразительное хладнокровие!
В тот момент, когда, казалось, он вот-вот упадет на землю, обливаясь кровью, с рассеченным надвое черепом от сильного удара по голове, единственного опасного для него вследствие его небольшого роста, он вдруг одним прыжком отскакивал метра на полтора-два в сторону или, напротив, смело кидался вперед и чуть не проскакивал между ногами колосса, угрожая концом своего клинка объемистому животу немца.