То подскакивая, то отскакивая, парируя удары с быстротой молнии и нанося их с неменьшим проворством, атакуя, защищаясь и нападая вне всяких правил, он изматывал своего тяжеловесного противника, раздражат и мучил его, как докучливый овод громадного быка.
Кровь струилась уже из множества более или менее легких ран у того и другого, но главным образом у колосса, мальчуган отделывался в большинстве случаев или самыми незначительными царапинами, из которых едва показывалась кровь, или совершенно избегал ударов противника.
-- Сакрамент! -- заревел немец, почувствовав, что правая кисть его руки ранена и кровь капает крупными каплями.
-- Эй, ты! Береги свое брюхо! Ты ведь знаешь, что хороший удар выворачивает кишки наружу для просушки... Молодец! Хорошо парировал на этот раз!.. У тебя, как вижу, есть кое-какие навыки... Ну и у меня тоже!.. Ну, погоди, голубчик!.. Так шутить нельзя!.. Ай-ай... помогите, я ранен... нет, пустяки; это только царапина... Ну а на этот раз, право, мне кажется, твоя песенка спета, старина!.. Ты не станешь больше оскорблять французский флаг... Ты, вижу, уже совсем выбился из сил!.. Слышите, он сопит, как тюлень... Что? Уморился, приятель? Теперь тебе несдобровать! Это так же верно, как то, что меня зовут Фрике, парижский гамен!
Действительно, грузный тевтонец уже сильно устал. Крупные капли пота струились у него по лицу, смешиваясь с каплями крови из резаных ран, нанесенных ему тяжелым палашом маленького француза.
Удары немца уже не отличались ни прежней уверенностью, ни первоначальной быстротой. Этот мастодонт испытывал теперь величайшие затруднения при быстром передвижении с места на место своего громоздкого тела. Он потребовал вторую порцию джина, который на мгновение поднял его силы и придал ему кратковременную бодрость.
Но Фрике, которого уже, вероятно, давно узнали читатели, был так же бодр и свеж, как и в начале поединка. Даже на обычно бледных щеках его не было ни следа румянца, ясные глаза горели веселым возбуждением, а сморщенный нос и вздернутая губа придавали сходство с рассерженной кошкой.
Весь экипаж притих. Все затаили дыхание.
Маленький негритенок побледнел настолько, что даже губы его побелели, и, сложив умоляющим жестом руки, казалось, оцепенел от страха.
Немец после целого ряда ложных выпадов и взмахов, призвав на помощь все свое искусство, хотел наконец нанести страшный удар своему противнику. Но в тот момент, когда его клинок с зловещим свистом и быстротой молнии, казалось, уже падал на голову мальчика, тот поднял свой палаш над головой навстречу падающему клинку, согнувшись было под тяжестью удара, но моментально оправившись, он кинулся вперед на гиганта, выставив вперед конец палаша. Два страшных крика одновременно огласили воздух: один сиплый, глухой, точно задавленный, другой -- звонкий, пронзительный. И два человеческих тела разом грузно упали на палубу, доски которой тотчас же окрасились кровью.