Громкое "ура!" огласило воздух: это экипаж приветствовал окончание поединка...
Во все время этой ужасной сцены командир "Джорджа Вашингтона" сидел, запершись в своей каюте.
Ему было, вероятно, лет тридцать пять. Это был человек высокого роста, стройный, с правильными, энергичными чертами лица. Черная, как смоль, борода обрамляла его матовое лицо, на которое даже загар и морские ветры не смогли наложить своей печати.
Выражение лица, с закругленным подбородком, как у римских императоров, и с плотно сжатыми губами, свидетельствовало о непреклонной воле, а голубые глаза смягчали это выражение, которое минутами граничило с жестокостью.
Он, казалось, весь состоял из контрастов. Какая была его национальность, многие затруднились бы определить. Он прекрасно говорил по-французски, и требовалось очень внимательное и привычное ухо, чтобы уловить не столько в его выговоре, сколько в интонации легкий акцент креолов Луизианы.
Он также владел в совершенстве английским языком, и впоследствии мы увидим, что он был отличный лингвист.
Сидя за столом, заваленным бумагами, командир был погружен в невеселые мысли. Казалось, все его существо возмущалось против чего-то, и горькая усмешка кривила рот каждый раз, когда его взгляд падал на большой конверт с красной печатью, вскрыть который как будто не решалась его рука.
Эта красная печать производила на него впечатление пятна крови.
Как вообще все люди, обреченные на частое одиночество, он говорил сам с собой:
-- Неужели призрак прошлого всегда будет преследовать меня, и одно преступление будет влечь за собой другое, и так без конца?! Неужели необходимо, чтобы и без того уже столь тяжелая цепь, привязывающая меня к жизни, стала еще тяжелее? Нет, это уж слишком! Можно подумать, что все на свете сговорились, чтобы вечно напоминать мне о моем бесчестье... Все! Даже этот мальчик, который теперь, быть может, станет покойником там, наверху...