"Какой страшный урок!.. У него есть знамя! Есть национальная эмблема, которую он любит и чтит... и то, что называется честью, заставляет усиленно биться его сердце!
Да, и я был когда-то таким, и у меня была вера во все прекрасное, как у него и у этого Андре, благородная натура которого мне и по сей час, несмотря ни на что, глубоко симпатична. Но все эти "люди чести" как будто нарочно сговорились заставлять меня еще глубже, еще мучительнее сознавать свое падение и свой позор.
Довольно! Надо с этим покончить! Пустить себе пулю в лоб?! Минута -- и череп разлетится на куски, и все будет кончено... Затем вечное, полное забвение, вечная нирвана!..
Смелей!.. Ах, да разве я боюсь смерти?"
Он схватил револьвер и приставил дуло ко лбу, собираясь уже нажать на курок, как вдруг взгляд его случайно упал на детский портрет прелестной девочки лет десяти, улыбавшейся ему из золотой рамки.
Он выпустил оружие из рук и страстно воскликнул:
-- Мэдж, дочь моя! Дорогая моя маленькая Мэдж!.. Моя смерть была бы твоим позором! Прости меня, дитя мое!.. Я не имею права сбросить с себя бремя жизни. Они, эти негодяи, тобою держат меня в руках! Но пусть так! Пусть бесчестье твоего отца навсегда останется неизвестным, только бы ты была счастлива, хотя бы этой страшной ценой.
Да, только для того, чтобы спасти твою драгоценную жизнь и счастье, я стал тем, что есть... Быть может, было бы лучше, если бы ты умерла, бедное дитя... Но есть жертвы, которые свыше человеческих сил.
Но довольно! Я, кажется, расчувствовался. Что бы сказали про меня эти ребята, там, наверху, если бы теперь увидели меня! "Вы разнервничались, мой милейший... Вам надо лечиться... Вы хороший, опытный моряк, но всем своим умом вы обязаны вашим учителям, вашим хозяевам! Да, у вас есть грозные и ужасные хозяева!.. Ну, так что же?! Я к вашим услугам, господа!" -- закончил он, и лицо его с изумительной быстротой приняло вновь обычное, беспощадно-насмешливое выражение.