Мне кажется, что я пробудился, то есть начал сознавать себя и окружающее, в возрасте шести или семи лет, в убогой лавчонке старьевщика дядюшки Шникманна, торговавшего всякого рода мужской и женской одеждой.
Пространство в восемь квадратных футов на нас двоих, да и то еще вечно загроможденное всяким старым хламом и бесчисленными стоптанными, продранными, изношенными сапогами и башмаками, служило мне жилищем, и здесь протекало мое раннее детство. Незавидная это была жизнь!
Не то чтобы дядюшка Шникманн был особенно злой и жестокий человек, нет, он, в сущности, был не хуже всякого другого. Но он, к несчастью, слишком часто заглядывал на дно рюмки, и тогда пинки и толчки сыпались градом. Я молча подставлял спину или отправлялся разносить купленное старье покупателям.
Я считался маленьким приказчиком этого торгового дома. Правда, жалованье мое было невелико. Я работал из-за куска хлеба, а что касается питья, то как раз напротив нашей лавчонки помешался городской фильтр с питьевой водой. Кроме того, мне иногда перепадало несколько су чаевых и я спешил превратить их в сосиски или колбасу.
Когда мне некому было относить покупки, я распарывал старую обувь, обчищал ее и подготавливал для работы хозяину, который ее чинил и приводил в надлежащий вид, и сколько я пораспарывал этих обносок, одному Богу известно!..
Так продолжалось несколько лет. Но вот я сошелся с товарищами, такими же бездомными ребятишками, как я, которых встречал на улице. Мы собирались иногда по двое-трое, подбирали на панели окурки, играли иногда украдкой в бабки и пробки во дворе дворца.
-- Какого дворца? -- спросил Андре.
-- Какого? Пале-Руаяля, конечно! И даже время от времени я стал привыкать выпивать рюмку перно с приятелем с выигрыша!
О, нельзя сказать, что я был совсем примерным мальчиком. Далеко нет. Мало-помалу я стал распевать уличные песни, что слышал от приятелей, начал корчить рожи прохожим и переругиваться с извозчиками, словом, вырос маленьким негодяем.
Но что вы хотите! Ведь у меня не было ни отца, ни матери, ни семьи. Не было даже и старой бабушки, которую я любил бы всей душой, которая приохотила бы меня к труду и хоть изредка приласкала бы меня... Все это так меня волнует, что у меня туман стоит в глазах и я готов заплакать.