И вдруг Фрике разразился слезами, которые так контрастировали с его вечной беспечной веселостью и шумным смехом, что невольно глубоко тронули его новых приятелей, как доказательство чувствительности и доброты ребячьего сердца, отзывчивого на всякую ласку. И это еще более расположило слушавших в его пользу.
Оба старших товарища поспешили к нему и дружески пожали его руку.
-- Милый мой маленький дружок, -- сказал доктор ласковым, растроганным голосом, -- я уже стар, мне почти пятьдесят лет, у меня никогда не было детей, но я успел уже полюбить тебя, как сына. Кроме шуток, ты славный мальчуган и молодчина каких мало!
-- А что касается меня, -- проговорил Андре, -- то я смотрю на тебя, Фрике, как на настоящего друга, как на брата, если ты этого хочешь!
-- Вот что я тебе скажу, Фрике, -- продолжал доктор. -- Если я не богат, то, во всяком случае, и не беден. У меня вполне обеспеченная жизнь, и когда мы вернемся во Францию, то ты останешься со мной. Я дам тебе возможность честно зарабатывать себе хлеб, и мы будем вместе работать и вместе отдыхать!
-- Да, если только нас вместе не посадят на вертел! -- засмеялся неисправимый весельчак: он и плакал, и смеялся в одно и то же время, и горячо пожимал руки обоим своим друзьям.
-- Какая, однако, удача, что я попал сюда, к этим неграм! -- продолжал он. -- Теперь я приобрел и семью, и друзей! И я, со своей стороны, от души полюбил вас обоих... Право, у меня стало на душе тепло после того, что вы оба мне сейчас сказали.
-- Ну а теперь продолжай нам рассказывать свою историю, -- сказал доктор.
-- Видите ли, мне еще никто никогда не говорил таких теплых слов, а потому, сами понимаете, на радостях я не мог не потерять на время голову. Впрочем, не бойтесь: теперь все опять пойдет своим порядком. Хотя то, что мне еще остается сказать, не особенно интересно... Но раз вы желаете знать... то мое дело подчиниться вашему желанию... Итак, я говорил, что находился у дядюшки Шникманна. И вот однажды я должен был получить за него деньги...
Здесь рассказчик, видимо, чувствуя какую-то неловкость, замялся и в смущении потупился, но затем, сделав над собой усилие, решительно продолжал: