У несчастного было сведение лицевых мускулов на лице. Это обстоятельство сразу бросилось в глаза доктору, и он продолжал свой монолог:
-- Ну, этот пропал!.. Что поделаешь!.. Раздробление височной кости... Если бы не это раздробление, то с помощью дюжины булавок ему можно было бы сфабриковать довольно презентабельную рожу!..
Дюжина булавок!.. Доктор рассуждал об этом весьма спокойно, но из одних этих слов можно было понять, каких ужасных размеров была рана, так как булавки втыкаются не ближе чем на расстоянии двух сантиметров одна от другой.
-- Проклятое раздробление!.. Что ни говори, все равно тут ничего сделать нельзя! Так перенесем же его в лазарет, и пусть будет, что будет... В сущности, ведь он сам во всем виноват!..
Между тем Барбантон, торжественный, как истинный представитель власти, приступил к допросу своего пленника. В данном случае он изображал собой военно-полевой суд.
Обвиняемый, по-видимому англичанин по происхождению, быть может, понимал по-французски, но все время хранил упорное молчание, не отвечая ни на один из вопросов.
Это, однако, не смущало полевой суд, который добросовестно заносил на бумагу свой допрос и удовлетворялся тем, что отмечал после каждого вопроса: "Обвиняемый ничего не отвечал".
На этот раз Барбантон был уверен в себе и не опасался более смешного обвинения, предъявленного ему Кардвельским судом за то, что он составил протокол против людей, собиравшихся пожирать себе подобных.
Теперь на мачте судна развевался французский флаг. Преступление было совершено на французском судне, и Барбантон, одновременно председатель полевого суда, письмоводитель и представитель вооруженных сил, обладал, так сказать, всеми правами власти.