-- Нет! Я этого не хочу и не допущу!
-- Почему?
-- Потому, что я был вашим другом; потому, что ваше сердце билось в унисон с моим в те холодные ночи на бивуаках, потому, что вы проливали свою кровь за Францию... Потому, наконец, что в вечно проклятый день капитуляции я видел, как вы переломили свою шпагу!..
-- Довольно! Довольно!.. Я не хочу больше ничего подобного слышать... не хочу, прекратите...
-- Эти дорогие, хотя и тяжелые воспоминания волнуют и трогают меня, -- продолжал Андре, -- и я не хочу, не могу допустить, чтобы человек, который был моим боевым товарищем, который страдал и дрался вместе со мной, который сделал столько ради моей родины, умер, как висельник, на рее военного судна... Нет!.. Нет!..
-- Но я не могу больше терпеть такое положение! -- с отчаянием вырвалось из груди бандита. -- Разве ты не видишь, что во мне кипит вся кровь... Что она заливает мне глаза... Знаешь, еще никто не сумел пробудить в моей судьбе раскаяние, но ты покорил меня! Позволь мне еще раз быть твоим другом... всего на несколько минут... ведь осужденным на смерть ни в чем не отказывают... а я обречен на смерть и умру... Так слушай!.. Я буду очень краток... Одно слово объяснит тебе очень многое, больше, быть может, чем длинная речь!.. Я погиб, так как был игроком! Ах, эта картежная игра! Ты знаешь, что она может сделать из человека! Эта роковая страсть разбила мне жизнь и сделала меня негодяем; она связала меня по рукам и ногам, лишив всякой надежды на возрождение к нормальной жизни... Я попал в лапы негодяев совершенно неожиданно для самого себя: проиграв однажды громадную сумму, я не смог ее уплатить, и меня вынудили подписать договор... Я долго не соглашался, но мне больше ничего не оставалось -- меня заставили подписать... Об остальном ты можешь сам догадаться. Мне грозили страшный скандал, бесчестье, позор и, конечно, полная нищета... Еще будь я один, я пустил бы себе пулю в лоб, и дело было бы кончено. Но у меня на руках был ребенок... чужая девочка... Мэдж... бедное дитя, стоившее жизни ее покойной матери, такой же чудной и прекрасной, как она... Я не мог решиться обречь ее на позор и нищету и согласился на это нравственное падение ради своего ребенка... Я стал их рабом, я продал свою душу этим дьяволам и стал вершителем их приговоров!.. Когда впоследствии я хотел вступить в борьбу с ними, хотел восстать против них, вырваться из их лап и порвать цепи, связывавшие меня, то было уже поздно. Они похитили у меня мою дочь, единственную мою привязанность в жизни, -- этот ребенок, которого они скрывали от меня, был им залогом для повиновения отца... Я убивал людей, чтобы моя Мэдж была жива! Понимаешь ли? Затем, когда я возвращался из какой-нибудь удачной экспедиции, мне позволяли в награду за мои успехи повидать своего ребенка... прижать ее к своему сердцу, покрывать поцелуями, купленными ценой крови, -- и я испытывал при этом горькое наслаждение целовать этого непорочного, чистого ангела под строжайшим надзором своих властителей.
Затем я мало-помалу стал свыкаться с преступлениями, и тяжесть нечистой совести стала мне менее чувствительна. Не имея возможности вернуть мою дочь, я перестал бороться с негодяями, опасаясь чем-нибудь навредить ей, моей несчастной заложнице...
Теперь еще одно последнее слово, Андре. Через минуту здесь произойдет, вероятно, резня, и моя дочь лишится отца. Тем лучше для нее! Пусть она никогда не узнает, кем я стал на самом деле. Ты, как я вижу, все тот же благородный и великодушный человек, каким я тебя всегда знал... Я преклоняюсь перед тобой и чту тебя... как бандит может чтить честного и порядочного человека!
-- Флаксхан, -- заметил Андре, прервав своего бывшего друга, -- твоя дочь будет моей дочерью, и если она лишится отца, то я буду ей отцом!
Искаженное горем лицо Флаксхана при этих словах Андре сразу прояснилось, даже мимолетный румянец окрасил его щеки.