Они опять стали смеяться и сколько ни доказывали, что матросы почти ничего не видят в портах, где останавливаются их суда, что они редко сходят на берег и совершенно не знают тех прекрасных чужеземных стран, которые они посещают, я по-прежнему продолжал упорствовать. Как раз на мое счастье, или горе, на судне освободилось место, весьма прескверное место угольщика. Если бы я только знал, что это такое -- быть угольщиком!
Но накануне внезапно скончался от разрыва сердца один из угольщиков, и его место оказалось вакантным. Мне его предложили, и я согласился.
Я столько же знал о том, что такое быть на судне угольщиком, как и то, что такое градусы долготы и широты; впоследствии я узнал и то и другое.
Когда я вспоминаю лишь только, что прошел несколько тысяч миль в угольной яме, не видя ни моря, ни неба, целые дни и ночи таская уголь из угольной ямы в топку в течение целых шести месяцев, на глубине восьми метров ниже уровня верхней палубы, то мне еще и сейчас становится страшно.
То было настоящее "подводное" путешествие! Я чувствовал, что меня обокрали, точно так же обокрали, как если бы я отправился смотреть в театр какую-нибудь пьесу и все представление просидел в подполе. Так продолжалось до тех пор, пока мы не прибыли в Сен-Луи. В ту пору я был уже кочегаром: как видите, меня повысили в чине.
Здесь у меня наконец появилась возможность сойти на берег, осмотреть места, необычные деревья, напоминающие собой декорации театра Порт-Сен-Мартен, но только не столь красиво расставленные.
Тут я познакомился с неграми и вознаградил себя наконец за безвыходное пребывание в топке машинного помещения. Затем меня командировали в Габон, а вскоре после моего перевода сюда эти негодные дикари сцапали вас, доктор. Так как я всегда был здоров и бодр и совершенно не подвергался местным лихорадкам даже и в этой вредной для здоровья местности, то меня откомандировали на шлюп, отправлявшийся на розыски вашей драгоценной особы, и теперь, как мне кажется, только что начинается мое кругосветное путешествие.
-- Да, это прекрасно, мой друг, прекрасно! -- воскликнул доктор со свойственным ему добродушным смехом. -- Так теперь ты уже настоящий матрос!
Эта фраза "настоящий матрос" превыше всякой меры обрадовала Фрике. Надо знать, что значат эти слова для моряка: это похвала, не имеющая себе равной, это то почетное звание, каким гордится всякий моряк, будь он простой матрос или адмирал. Дело в том, что далеко не все моряки -- настоящие матросы, как не все военные -- настоящие солдаты.
Когда доктор -- хирург французского флота, старый ветеран, оставивший по себе добрую память во всех уголках родного государства, вынесший двадцать эпидемий и заслуживший на своем веку бог знает сколько благодарностей в приказах и на деле, -- называл кого-нибудь настоящим матросом, то счастливец был вправе этим гордиться.