-- Разденься сам! -- потребовал он, и его истощенное, сухое, как пергамент, лицо с гневно сверкавшими глазами положительно могло вызвать страх и трепет, а грозный голос и густые, как кустарник, брови придавали ему еще больше внушительности.
Больной беспрекословно повиновался и спустя минуту очутился нагим, как только что родившийся ребенок. Его вид был еще более отталкивающим, чем это можно было предположить. Таково было, по крайней мере, мнение шалуна Фрике, который, взгромоздясь на шею своего нового приятеля слона, преспокойно смотрел сверху на всю эту таинственную процедуру осмотра.
Вид больного был действительно ужасен: громадные шишки величиной с кулак вздымались во многих местах, словно бугры, под его черной кожей и, казалось, были готовы лопнуть, как созревшие нарывы. Кроме того, на груди и животе кожа растрескалась и загноилась, обнаружив бесцветную ткань.
Как впоследствии утверждал Фрике, человек этот больше походил на местами порванный мешок с углем, чем на живого человека.
Докторский осмотр продолжался долго и был в высшей степени тщательным и добросовестным. Несчастный пациент, выстукиваемый, ощупываемый, поворачиваемый во все стороны, временами издавал глухое сдержанное рычание.
Очевидно было, что араб страдал: пот крупными каплями покрывал его лоб; мускулы лица конвульсивно вздрагивали, а налившиеся кровью глаза, казалось, были готовы выскочить из орбит.
Опытный практикующий врач не проронил ни слова; наконец после долгого осмотра он встал, отступил на шаг назад и внимательным взглядом окинул больного с этого расстояния. Лицо больного выражало крайнюю тревогу, но и он не молчал. Доктор как-то многозначительно кивнул головой и, сделав знак, что осмотр окончен, отошел в сторону.
Тогда больной, совершенно измученный, со стиснутыми зубами, тяжело дыша, опустился на землю.
-- Хорошо, -- сказал доктор, -- я знаю, в чем дело.
-- Хорошо! -- повторил по-арабски вполголоса Андре.