-- Как! Чтобы мы, французы, покупали рабов?! И вы можете такое подумать?! Какие же мы после этого дураки... Стоит только вспомнить, что мы предназначались на жаркое для ваших "бикондо" всего три недели тому назад, и теперь даже нас еще хотят продать!
-- Полно, перестань, матросик, -- успокаивал его доктор, -- я сейчас растолкую их ошибку!
-- Счастливы вы будете, если сумеете им что-нибудь втолковать! -- отозвался мальчуган, безнадежно махнув рукой.
На другой день, едва только заалел восток, весь маленький отряд в полном составе тронулся в путь.
Обстоятельный во всем Ибрагим поторговался в течение нескольких минут со старейшинами осиебов относительно приобретения им в собственность трех французов. Желая, очевидно, сохранить свою репутацию честного торговца, он стал доказывать осиебам, что белые люди рыночной ценности не имеют, так как они не могут быть проданы в невольники и годны разве что на мясо, следовательно, это съестной продукт, а потому он считает, что три фунта соли за каждого европейца -- цена, значительно превышающая их настоящую стоимость: ведь на это можно было приобрести даже крупную козу.
Предложение это было принято всеми с радостью; обмен совершился ко всеобщему удовольствию.
Не успел караван отойти и трех миль от деревни осиебов, как выкуп в виде желанной соли за всех трех европейцев был уже уничтожен без остатка.
-- В сущности, они не очень требовательны, -- заметил Фрике, -- променять жаркое или даже целых три жарких на приправу -- для этого надо быть весьма щедрым. Кроме того, отдать человека за три фунта соли -- это же, право, недорого!
Маленький отряд медленно продвигался вперед. Несмотря на то что густолиственные деревья простирали над головами путников свои раскидистые ветви, палящий зной до того раскалил воздух и даже саму листву, что даже в тени деревьев дышать было нечем, тем более что не было ни малейшего намека на дуновение ветерка.
Под тенью громадных деревьев царила температура плавильной печи. Среди этих гигантских стволов, ветви которых сплетались между собой почти сплошным покровом, насколько мог видеть глаз, не чувствовалось ни малейшей прохлады.