Кругом простиралась безлюдная пустыня. Выйдя за околицу последней хижины деревни осиебов, расположенной на краю опушки леса, наши путники очутились в совершенно дикой местности. Впрочем, караван Ибрагима уже не раз проходил этим путем, поэтому он шел на юг с такой уверенностью, держась должного направления, как если бы во главе отряда стоял замечательный следопыт.
Первой персоной в караване, по крайней мере, в отношении роста, был слон, друг Фрике, важно выступавший, слегка приподняв уши и весело помахивая хоботом. Это был превосходный экземпляр из породы тех знаменитых западноафриканских слонов, которые достигают самых невероятных размеров.
Осанор, будем называть его так в угоду Фрике, достигал двух с половиной метров роста; его единственный клык -- он потерял другой при весьма драматических обстоятельствах, имел более полутора метров в длину и соответственную толщину.
Этот гигант, настоящая гора мяса, был столь же умен, как и толст, а его добродушие равнялось его уму. Он весело шел вперед, срывая там и сям ветви деревьев, которые сосал, как карамель, или осторожно снимая на ходу с земли зрелый ананас, который съедал с наслаждением, точно землянику, а то поднимал валежник, преграждавший ему путь, и отбрасывал его далеко в глубину чащи.
За исключением Ибрагима, Андре, доктора, Фрике и погонщика слона, весь остальной караван шел пешком. Слон служил конем всему штабу каравана. Ибрагим, доктор и Андре сидели в удобном паланкине, защищенном со всех сторон белым холстом, и беседовали между собой.
Фрике, подружившийся с корнаком, то есть погонщиком слона, примостился рядом с ним на шее слона и рассказывал самые необычайные истории своему другу.
Осанор, по-видимому, был очень рад узнать, что один из его сородичей участвовал в комедии в театре Порт-Сан-Мартен, беленькие ручки артисток подносили ему разные лакомства и что он был удивительно хорош при свете газовых рожков рампы.
Осанор удовлетворенно вздыхал, издавая что-то вроде храпа, походившего на звук "пуф-пуф-пуф", это должно было означать, что он всем доволен.
Самой печальной фигурой в караване являлся, несомненно, Ра-Ма-Тоо. Бедняга был в ужасном состоянии: его новые товарищи-невольники, вдоволь насмеявшись и надругавшись над ним, сорвали с него красный генеральский мундир и, разорвав его на лоскутки, украсили себя ими. Мало того, перед своим отправлением в путь ему суждено было стать свидетелем самых унизительных для его самолюбия событий.
Ближайшие родственники на его глазах разделили между собой наследство вождя, как будто он был мертв. Дело в том, что рабство у африканских народов равносильно гражданской смерти и военному разжалованию. Вот почему, видя своего владыку в плену, все бывшие подданные поспешили к дележу его наследства. Его министры украсили себя его цилиндрами и шляпами с плюмажем; высшие сановники вырядились в его костюмы и уборы, и, наконец, родной брат, тот самый, которого он предлагал взять в невольники вместо себя, широко осклабившись, воссел на освободившийся трон.