Оба юных брата-невольника, отпущенные всего три дня тому назад на свободу, двигались по тому же направлению, что и караван, то есть по главной улице селения. У младшего брата висела на ноге тяжелая деревянная колодка невольника, а шею ему давила деревянная вилка, рукоятку которой держал в своей руке его старший брат. Мальчуган с трудом волочил ноги, падал и затем поднимался вновь под ударами хлыста, которыми его осыпал старший брат. Этот негодяй не терял времени: едва получив свободу, он набросился на бедного мальчика, своего родного брата, повалил его на землю, отнял топор и, связав крепкими путами, надел на него колодку, а теперь вел на продажу.
В один момент Фрике очутился на земле и с остервенением набросился на негодяя, осыпая его градом ударов... Тот едва вырвался из рук рассвирепевшего парижанина и бросился бежать, жалобно воя, как побитая собака.
О трех остальных невольниках, отпущенных на волю, ничего не было слышно.
-- Бедняжка ты мой, -- причитал растроганный Фрике, обращаясь к чернокожему, -- тебе решительно не везет. Счастье твое, что мы были здесь и подоспели как раз вовремя. Не бойся же ты нас! Ах ты, маленький дикарь... Ведь я не сделаю тебе никакого зла, напротив того... Эх, если бы у меня был брат, и будь он даже чернее тебя, черт побери, я бы, кажется, бросился за него в огонь...
-- Так, так, Фрике! -- одобрял его Андре.
-- Молодец, мой маленький матросик! -- поддержал его доктор.
-- Ведь он теперь мой, этот черномазый мальчуган, то есть, конечно, я хочу сказать, что он свободен, но только я беру его под свое покровительство?! Я, так сказать, усыновляю его! Не так ли, патрон?
Ибрагим, которому Андре перевел слова Фрике, утвердительно кивнул и пожал плечами.
-- Вы не знаете, где теперь остальные? -- сказал он, смеясь тем самым жутким смехом, который придавал ему сходство с тигром. -- Ну так я скажу вам! Они стараются теперь продать за небольшое количество алугу свои топоры и сегодня ночью будут пьяны до самозабвения, а завтра вы их увидите вновь!