— Кацап ты! Деревенщина необтесанная! — осыпал его бранью Гардалов. — Ты понимаешь, что теперь все мои планы нарушены. Опять ты меня привязал к мастерским. — Гардалов понял, что Степан будет работать все время, как ломовик, и козлы обязательно будут к сроку готовы. — Я сейчас прямо и не знаю, за что еще меня могут прогнать. А самому уйти — натура не позволяет…
— Чудной человек, — пожимал плечами Степан. — Хочет, чтобы его выгнали. А куда он пойдет…
— Уткнулся в мастерские, как свинья в корыто, и все время дрожит. Эх ты, деревенщина, деревенщина! С тобой, видно, каши не сваришь. — Гардалов досадно махнул рукой, услыхав последний гудок, и с невиданным жаром принялся за работу.
Дело пошло у них быстро. Работали они с раннего утра до поздней ночи дружно и споро, но ни о чем постороннем не разговаривали — ни во время обеда, ни после шабаша. Упорствовал Гардалов. Он даже на деловые вопросы Степана отвечал неохотно, и то, если Степан их повторял, а на первый раз отмалчивался. Домой Гардалов старался уйти первым, а если ему не удавалось — уходил позднее, но только чтобы не идти вместе со Степаном, хотя жили они на одной улице и недалеко друг от друга.
Все это Степана сильно угнетало.
«Не пойму, за что человек на меня обижается».
Он не раз порывался спросить об этом Гардалова, но встречаясь с его недружелюбным, отталкивающим взглядом, молчал.
Совершенно неожиданно для Степана первым заговорил сам Гардалов.
3
Незадолго до получки, за час перед обедом, над Приреченском прошел сильный дождь. Во дворе мастерских всюду блестели лужицы, словно большие, холодные и задумчивые глаза, от которых плыла ободряющая свежесть…