Сегодня к Алешину приходила его дочь. Она была одета в легонькое весеннее пальто, на голове ярко зеленела вязаная шапочка, щеки были налиты румянцем, а глаза у нее, блестевшие молодым задором, такие же, как у Алешина, добрые и жадные до жизни, с неиссякаемой радостью глядели на отца.
Дочь рассказала ему, что сегодня она сдала последний зачет, что университет организует экскурсию в Москву, — она тоже поедет и получила скидку на билет — пятьдесят процентов.
— Папочка, дорогой! Ты подумай, сколько радости! И на улицах так хорошо. Скоро будет много зелени. Лед на реке уже почти весь прошел. Я сейчас к тебе прямо с реки. Народу там много. Шумят, веселые…
Алешин смотрел на дочь, и дыхание его учащалось, в глазах потеплело, и они затуманились радостью.
— Скоро, папочка, и тебе можно будет погулять. Мы тогда вместе пойдем на набережную.
Уходя, дочь оставила ему подснежники.
Алешин долго смотрел на них, не зная, что с ними делать, а затем решил отдать их сестре, которую он очень уважает.
После ужина, не дожидаясь вечернего обхода, когда в палатах еще не тушили свет, Алешин лег на койку и уснул.
Проснулся он часа за два до рассвета. В палате тяжелобольных, уткнувшись в мокрую от слез подушку и яростно скрипя зубами, кричал Куницын:
— Сестра-а-а… Сестра-а-а!!!