— Товарищи, мы только что прослушали довольно пространное выступление. И я скажу прямо: смысл этого выступления далеко не коммунистический, — «Ортодокс» измерил Перепелицына с ног до головы уничтожающим взглядом, — хотя выступление принадлежит коммунисту, но я со всей резкостью и прямотой должен сказать, что речь Перепелицына частнособственническая. Как же иначе объяснить такие слова: «меня не спросили», «мой станок»? А?
«А ведь он глуповат для культпропа, — подумал Корнеев о Миньке, — глуповат».
— …Что ты, собственно, такое есть? — «Ортодокс» опять уничтожающе посмотрел на Перепелицына.
— Старый производственник и коммунист, — ответил Корнеев.
— Это, конечно, верно, — смутился «Ортодокс» и моментально сбавил тон. — Федор Петрович, действительно, старый производственник, такие люди очень ценны для нашей партии. Но, товарищи, — «Ортодокс» опять поднял голос, — это, однако, не значит, что мы должны проходить мимо их колебаний. Мы должны указывать им на их ошибки…
Корнеев смотрел на «Ортодокса» и нервничал, еле сдерживал себя, чтобы не закричать: «Не учить тебе Перепелицына, а учиться у него!» «Ортодокс» вовремя заметил, что секретарь партколлектива недоволен его речью, и круто оборвал ее, однако, оговорившись:
— Я, конечно, послушаю, что будут говорить другие, быть может, еще есть какие существенные детали, которые прольют новый свет… А пока на этом закончу. Я констатировал только факты.
— Кто еще хочет говорить?
— Я, — поднялся Качурин. Был он такой же большой и мрачный, как Корнеев, и лицо его так же густо было изборождено морщинами. — Я согласен с Федором Петровичем. Больше ничего у меня нет. А Минька, по-моему, говорил непонятно.
— Кто еще? Ты, кажется, хотел сказать что-то? — спросил Корнеев у секретаря цехячейки механического цеха.