На пасху, выходя из церкви, Бесергенев разговорился с Корольковым — табельщиком железнодорожных мастерских, всегда опускавшим монету в кружку «на новый колокол». Корольков пригласил Бесергенева к себе. Бесергенев слышал от Степана, что Корольков — человек хороший, добрый. Однажды, когда Степан опоздал на работу, Корольков не отметил в табеле опоздание.
Бесергенев давно собирался поговорить с ним и с радостью принял его предложение.
— …Живу я один, — жаловался по дороге Корольков, — жена давно умерла. Трудно с ребятами без жены.
Когда вошли в хату, сыновья Королькова — Владимир, семи лет, и Александр, ростом такой же, как Сергей, — поднялись со стульев, поклонились Бесергеневу и опять смирненько опустились.
Завтракали молча. Попробовал было Владимир заговорить, но Корольков: пригрозил пальцем, и Владимир, уткнувшись носом в блюдце, стал, торопливо обжигаясь, громко отхлебывать чай.
— Александра я в гимназию определил, — рассказывал Корольков, с любовью поглядывая на старшего сына. — Хватит того, что мой дед и отец мучились. Они ведь из простонародья, это только меня отец, дай бог ему царство небесное, на дорогу вывел. А Владимир — так этот больше любит по улице бегать. До сих пор букваря не знает.
— У меня внук Костя еще похуже, — со вздохом вставил Бесергенев.
— Владимир с ним уже подружился, они вместе ходят в город мазать грязью вывески, — продолжал Корольков. — Я своего один раз из участка домой привел. Поймали его, а он не говорит чей, ну и посадили в кордегардию. Спасибо, что у меня есть знакомый полицейский, он увидел Владимира и сообщил мне.
— Беда с ребятами! — тряхнул бородой Бесергенев. — И с малыми — беда, и вырастут — беда!
Корольков достал с полки псалтырь в толстом кожаном переплете.