В хату вошел Митя. Услышав, что Сергей спотыкается, с трудом читая псалтырь, а старик шевелит губами, повторяя за ним слова, Митя усмехнулся, подошел к Сергею и захлопнул псалтырь.
Старик весь побагровел, часто замигал глазами и голосом, полным горечи, обратился к Мите:
— Ты вот что, милый, если тебе жаль угла, ты так и скажи: уходи, мол. А молиться мне не мешай. Я тебе ничего не говорю, когда ты на гармошке играешь и песни срамные поешь. А если у меня хаты нет, так, значит, надо мной измываться можно? Нехорошо так, — старик укоризненно затряс головой. — Нехорошо.
Сергей смотрел на Митю исподлобья, обозленными глазами, и как будто ожидая, что дед прикажет ему броситься в драку, весь напружинился и сжал кулаки.
Митя от удивления открыл рот, несколько секунд молча смотрел на, старика, потом обхватил его за шею и часто, отрывисто заговорил:
— Отец! Папаша! Да что вы?! Да молитесь! Живите! Всем хватит места.
Бесергенев легонько отстранил его; и уже более спокойным голосом сказал:
— Вы, молодые, живите, как хотите, а нас, стариков, не трогайте.
…Бесергенев каждое воскресенье звал Степана в церковь, но тот редко ходил туда.
— Некогда мне, папашка.