Порфирию стало страшно, он на минуту окаменел, а потом его всего затрясло.
— Такое тут поднялось, — продолжал Бесергенев немного громче, — один, который сказал это слово, ухитрился выбить окно и утек, а другого едва живого в волостное правление унесли. Мужики у нас злые. А за такую напраслину и смирный не смог бы стерпеть. Потому — не смей хулить отца всей Расеи…
Бесергенев умолк, показывая всем своим сумрачным видом, что больше разговаривать он не желает.
— Ну, а кто же виноват, Михаил Алексеич? — тихо спросил Порфирий, немного оттаяв от страха.
— Это, то есть, как кто виноват? — насторожился Бесергенев. — Ты как вопрос подаешь? Выходит, вроде, и ты думаешь так, как кузнец сказал?
— Что ты, Михаил Алексеич! — взмолился Порфирий. — Да у меня и в мыслях такого никогда не было. А спросил я, может, и не так, так ты меня извини. Только мне очень желательно узнать: кто же виноват?
— Опять — кто виноват! — рассердился Бесергенев. — Ты чего орешь? Об этом разве можно громко расспрашивать? Эх, ты… непутевый!
— Извини, Михаил Алексеич, — вздрагивающим шопотом взмолился Порфирий. — Я ведь без всякого злого умысла. А так, по своей глупости. Извини, Михаил Алексеич.
— Ну, ладно, хватит пищать, — прервал его Бесергенев. — А кто виноват — об этом ты сам соображай. — Рывком поднялся, больше ни слова не сказал Порфирию и ушел из конюшни.
Проходя через двор, Бесергенев взглянул на небо и залюбовался звездами.