Пришел он к Степану прямо из Серафимовской церкви где по случаю большого праздника простоял раннюю и позднюю обедни и израсходовал пятак.
Шел Бесергенев по улицам Приреченска неторопливым, степенным стариковским шагом, заложив руки за спину и выставив могучую грудь вперед.
Сердце его щемила сладостная дрожь. Ему очень хотелось встретить кого-либо из знакомых, хотя бы и «Порфишку непутевого», и говорить, говорить без конца.
Почти всюду на воротах были прибиты зеленые ветки, а из раскрытых окон приреченских домов выплывал волнующий запах чебреца и полыни.
«Блюдут люди и в городе православный обычай», — радовался Бесергенев, оглядывая улицу горячими от умиления глазами.
В новом соборе, где служба начиналась позднее и куда он из за тесноты не мог протолпиться, зазвонили к «достойно».
Бесергенев остановился, бережно, обеими руками, снял с головы картуз, положил его дном на левую ладонь и, сделав серьезное лицо, трижды перекрестился. На минуту он запечалился, пожалев, что не смог попасть в новый собор, где по случаю троицы обедню служил архиерей.
«Ну, ничего, бог везде одинаков», — успокоил он себя.
Улицы Приреченска были почти безлюдны. Только на главной улице изредка и не спеша проходила конка. Вагоны были почти пустые.
И в городском саду во всех аллеях стояла плотная, никем не нарушаемая тишина. Только в самом глухом конце сада, у «кегельбана», окруженного со всех сторон деревьями, гомонили злые голоса.