Титкин так разошелся, что совсем забыл, что он свою получку прикончил еще с неделю назад и теперь пьет на чужбинку, рассказывая в пивных и трактирах подвыпившим мастеровым, как он на Ефрат ходил.
— Ей-богу, могу пропить всю получку, — убеждал он Степана, боясь, что он не поверит ему. — И пиджак могу пропить. И сапоги заложу. Я, брат, пить люблю. У тебя не найдется рюмочки? — сгасив свой пыл, заискивающе спросил Титкин Степана. — А то, понимаешь, не допил, и голова трещит.
— Нет у меня ничего, — хмуро ответил Степан.
— А ты все-таки поискал бы, Степа, получше! — ласково предложил ему Титкин. — Ты мне рюмочку, а я тебе про Ефрат правдивое сказание.
«Рюмочки» у Степана не было. И рассказ об Ефрате он слышал не раз. А главное — сейчас он думал о другом, а неожиданное появление Титкина и его назойливость мешали Степану сосредоточиться.
— Шел бы ты, Андрюша, спать, — сухо посоветовал он Титкину. — Нет у меня никакой рюмочки.
— Пойду, — покорно согласился Титкин. Он встал с завалинки, закачался, заорал во весь голос: «Етат стон у нас песней зовется» и пропал в темноте.
Во дворе Федора Девочкина тягуче залаяла собака. Собаки из соседних дворов не отозвались на ее лай. Тогда и она, взбрехнув лениво и отрывисто еще раза три, тоже замолчала.
Степан, спровадив Титкина, облегченно вздохнул и даже повеселел. Но ненадолго.
«Нет, нескладно я живу, — удрученно думал он через минуту. — Чего-то нет у меня. Отец вот умеет жить. А я какой-то отрезанный ломоть. У отца твердая линия. — И он вдруг, как и днем на кургане, внезапно рассердился на отца: — Зачем он меня без толку продержал целый день? Ему спать захотелось на чистом воздухе. Ну и шел бы один. Испортил и троицу и духов день. Пропали два дня».