-- Не нужно ничего говорить. Я сейчас был у Краевского, он хочет через кого-то хлопотать, и я тоже еду. Зайду на минутку к Ник<олаю> Алексеевичу.

-- Да брат только что послал в контору, чтобы ему прислали два экземпляра.

-- На что ему два экз<емпляра>, что он в двух что ли будет читать? Пошлите к Краевскому, у него верно есть пробная, пусть принесут, а двух ему не надо, зачем ему две! Какой странный человек: во всех комнатах чтобы по книжке лежало.

Салтыков пошел к брату и повернувшись <повертевшись?> с минуту вышел, чтобы отправиться хлопотать. Между тем принесли книгу от Краевского (пробную с опечатками). Пересматривая свои стихи, брат нашел, конечно, те же самые ошибки и велел позвать Чижова и упрекал его за невнимание. Чижов безмолвно выслушивал незаслуженные упреки. Через час вернулся Салт<ыков> и привез с собою Елисеева, кажется затем, чтобы вместе сказать брату, что 3 No заарестован, но передумали и, поговорив о посторонних предметах, ушли. Но у брата явилось подозрение. "Что они меня морочат? -- сказал он,-- разве я не понимаю. Какое вдруг участие, вместе пришли навестить!! Никогда этого прежде не было. Что, запретили что ли?". Но внимание его было отвлечено другим обстоятельством. Отпечаталась 7-я ч. -- "Последние Песни" и должна была до Святой поступить в цензуру, но сверх ожидания прием был прекращен днем раньше, и дело откладывалось до Фоминой недели. Брат был очень расстроен -- выход книги отсрочивался на три недели. "Для меня,-- говорит он,-- это целая вечность, когда каждый день может быть последним. Я хотел бы, по крайней мере, успокоиться насчет судьбы моей книги. Пошли, -- сказал он мне, за Скороходовым4, вели ему съездить к цензору Лебедеву и попросить, нельзя ли принять не в очередь и просмотреть. Но Лебедев сказал, что без разрешения Петрова5 он не может ничего сделать. Брат продиктовал мне письмо к Петрову, где просил его разрешить Лебедеву просмотреть частным образом, но передумал послать письмо: "Не хочу я у них ничего просить. Пусть будет как будет". На столе лежали только что записанные мною стихи "Черный день". Брат взглянул на них: "поправь, пожалуйста, там, напиши: друзей, врагов и цензоров"6.

23 марта. Пришел Ф. М. Достоевский, брата связывали с ним воспоминания юности (они были ровесники), и он любил его. "Я не могу говорить, но скажите ему, чтобы он вошел на минуту, мне приятно его видеть". Достоевский посидел у него недолго. Рассказал ему, что был удивлен сегодня, увидав в тюрьме у арестанток "Физиологию Петербурга". В этот день Д<остоевский> был особенно бледен и усталый, я спросила его о здоровий. "Нехорошо,-- отвечал он,-- припадки падучей все усиливаются, в нынешнем месяце уже пять раз повторились, последний был пять дней тому назад, а голова все еще не свежа, не удивитесь, что я сегодня все смеюсь; это нервный <смех>, у меня всегда бывает после припадка".

Не получая известия согласился ли Леб<едев> просмотреть не в очередь книгу брата, он ужасно сердился на управляющего, что не дает ответа. "Пошли ты за этим олухом и спроси, что он там сделал". Пришел управляющий и объявил, что Лебедев без разрешения Петрова не может рассматривать книги, но что если Петров назначит его, то он с удовольствием займется этим на праздниках. Брат продиктовал мне письмо к Петрову, но потом просил изорвать: "Не хочу я ничего у них просить. Пусть будет как будет", и велел поправить стихи "Черный день"7.

25 марта. Я решилась, не говоря брату, однако, попытать счастья и попросить лично Петрова. Я приехала к нему около 11 часов, он только что воротился из церкви. Я воспользовалась этим, объяснив ему в чем дело, сказала, что долг всякого христианина успокоить, если ему представляется возможность, [успокоить] умирающего, что все стихи уже были предварительно помещены в "От<еч>. З<ап.>". Он начал перелистывать книгу и остановился на последнем стихотворении, над этой "отходной>, которую брат написал себе. Я следила за выражением [его] липа цензора,-- я думала -- не может же быть, чтобы у него не дрогнуло сердце, но ни один мускул не шевельнулся на его мясистом лице. Передо мной сидел цензор и пережевывал каждое слово; наконец, причмокнул своей толстой губой: "а что это значит: "Еще вчера мирская злоба>, какая это злоба?>. Я очень хорошо знала, к чему это относилось, но я это скрыла и объяснила, что такие люди, как Некрасов, имеют много врагов, не раз уже на него клеветали и теперь, может быть, взвели какую-нибудь небылицу. "Да об нем говорят много нехорошего, но неужели же он читает что о нем пишут". -- "Нет, но может случайно попало что-нибудь", отвечала я наивно. Он обещал, что если книга не представляет ничего зловредного, выпустить ее через несколько дней. Я приехала к брату; так как он был в спокойном состоянии, то ему и сказала, что я была у Петрова, что он обещал исполнить его желание8.

26 <марта> пришел студент, пожелал видеть брата, ему сказали, что брат спит; "я подожду, у меня времени много", но говорят ему, что, кроме близких и докторов, к нему никого не пускают. "Никакие доктора его не вылечат, а я его вылечу". Дал свою карточку: Будде, студент, с подарком на светлый праздник. Молодой человек размахивал руками, горячился и вообще имел вид странный. Так как он настоятельно требовал, чтобы его допустили к брату, то его впустили в бильярдную, где он стал ожидать. Он спросил стакан воды и, указывая на грудь, все повторял: "здесь болит". Заметив, что он положительно ненормальный, ему сказали, что Некрасов проснулся, но что извиняется и сожалеет, что не может принять его, что он очень слаб и не может разговаривать. "Что это меня гонят отсюда", -- сказал он с сердцем, -- и продолжал сидеть. Когда приехали доктора, я вышла к ним и предупредила их, что какой-то юноша непременно хочет видеть брата, но что нам кажется, что он помешан, что нельзя ли, чтобы они сказали ему, что как доктора они никаких посетителей к больному не допускают. А через две минуты молод<ой> челов<ек> выбежал в прихожую плача навзрыд: "меня выгнали и кто же выгнал",-- схватил пальто и выбежал, крича на лестнице -- "теперь мне ничего не остается, как утопиться или застрелиться".

23 августа <1877 г.>. Брат вспомнил ночью, что у него есть поэма "В. Г. Белинский", написанная в 1854 или 5 г. Нецензурная она была тогда и попала, по милости одного приятеля, в какое-то Герценовское издание заграничное: "Колокол" или "Голоса из России" или подобный сборник. Теперь,-- говорит брат, -- из нее многое могло бы пройти в России в новом издании его сочинений. Она характерна и нравилась очень, особенно Грановскому. Брат вспомнил из нее несколько стихов, по которым можно будет ее отыскать:

В то время пусто и мертво