Священник занялся кухней, т. к. ни одной женщины в деревне не было. Наконец, при помощи двух офицеров и солдат, курица кое-как была состряпана. Т. к. не было ни одной кухонной посуды, то принесли солдатскую миску и ложку и, вместо хлеба, кусок сухаря. Немного Наполеон ел бульону, но съел почти половину курицы, выпил нежного вина, сел на скамейку и, опершись головой о стенку, задремал с полчаса. После такого отдыха приказал подать себе одноколку и привести лошадь, принадлежавшую к голландскому гусарскому полку, для священника, которому предложил ехать в своей свите. Такое странное присутствие в свите ксендза обращало на себя внимание, и многие военные спрашивали друг друга о причине такого обстоятельства. В самом деле, трудно было понять такую необыкновенную выходку императора; догадывались, что он хотел показать жителям Литвы, как благосклонно относится к их вере и духовенству. Место, указанное для сбора всей армии на берегу Немана, была долина, в которую войско с равнины, тянущейся от Вильковишек до берегов Немана, могло пробраться двумя путями; эта принеманская долина закрыта от равнины горой, в виде конуса. Как только Наполеон прибыл к этой горе, немедленно была на ней построена дорога, по которой Наполеон взошел на гору, и вслед за ним поставлены были на горе две небольшие пушки. Стоя на вершине горы, осматривал он некоторое время местность и затем приказал с одной и с другой стороны возвышенности навести мосты. В то время был Наполеон в весьма дурном расположении духа, как полагали, по той причине, что даже на границе России не встретил ни малейшего сопротивления; досада усилилась еще в то время, когда, стоя на горе, заметил нескольких казаков по другую сторону Немана, которые, выскочив из пожайсцкого[7] лесу и выстрелив несколько раз из пистолетов, скрылись из виду. Император, в сопровождении упомянутого священника первый переехал на другую сторону Немана, где нашел генерала Красинского и командиров 6-го и 8-го уланских полков; генерал ожидал с докладом, что эти полки заняли г. Ковно, лежащий в нескольких верстах от места сбора армии, и что конница переплыла р. Неман. Кстати упомяну о том, что эта лишняя смелость дорого стоила, т. к. погибло около 200 человек и столько же лошадей, а Ковны никто решительно и не думал в то время защищать. Наполеон был весьма недоволен, когда ехал в город; не обращал ни малейшего внимания на большие толпы жителей, приветствовавших его и называвших даже отцом и спасителем, — нисколько не тронуло его такое сердечное приветствие. Остановившись в городе, он принимал маршалов и генералов и грозно отдавал приказы, что, говорят, происходило от того, что в то время сгорели хлебные магазины в Кенигсберге и утонуло много съестных припасов в Немане, заготовленных для армии. Целый день простоял священник в императорской квартире и, не зная, что делать, просил лиц, имевших доступ к Наполеону, чтобы тот освободил его, тем более, что ксендз уже так устал и такой чувствовал голод, что едва держался на ногах. Поздно вечером позвал его Наполеон к себе и, давая довольно значительную сумму денег, произнес: «Reverendissime, vale, memento mei ad attare Dei»[8]. При этом позвал маршала Бертье и приказал дать лошадь священнику и трубача, который бы сопровождал его до села Скравдзе и оставался у него до окончания войны. Таким образом ксендз, на той самой лошади, на которой ехал в свите Наполеон, возвратился благополучно в Скравдзе, сопровождаемый трубачом драгунского гвардейского полка. При жизни ксендз часто рассказывал о том, как в продолжение нескольких часов он был при особе императора, но о количестве полученных денег никому не говорил ни слова; однако ж после его смерти узнали, что получил 20.000 франков, которые еще при жизни большей частью раздал родственникам. Несколько раз слышал я этот рассказ священника; с ним вместе посетил я долину и гору, о которых была речь; гора и до настоящего времени называется Наполеоновой.
Когда армия выступила в дальнейший поход из пределов бывшего Варшавского герцогства, в тех местах, по которым следовала армия, осталось очень много мародеров, которые страшно обижали жителей литовских уездов. Образовав шайки, состоявшие из нескольких человек, они нападали на крестьянские и помещичьи усадьбы, производя повсюду сильные разбои и грабежи. В окрестностях больших городов (Вильно, Ковно, Гродно) посылали из города целые отряды войска для ловли этих негодяев и беспощадно подвергали сильной смертной казни на городских площадях. Но в местности между Неманом и прусской границей, где не было ни одного уже в то время солдата, администрация не могла управиться с шайками. Горькая необходимость самозащиты дала жителям в руки средства против разбоев: жители всякого сословия, звания и веры, застигнутые таким бедствием, образовали земскую стражу, которой обязанностью было помогать гражданам в случае нападения и ловить мародеров. Устраивались настоящие на них облавы, как на диких зверей, пока последний из них или не был схвачен, или не переправился через Неман в северо-западные губернии. Вследствие этих стычек, жители сами привыкли к разбоям; это обстоятельство и объясняет, почему жители литовских уездов так беспощадно убивали французов, когда они уходили из России; впрочем, может быть, желали отомстить им за обиды, нанесенные поселянам французами во время вторжения в Россию.
Когда мало по малу водворился порядок, я в Сейнах продолжал заниматься наукой. Через город проходили еще незначительные отряды войска, входившие в состав корпуса маршала Сен-Сира, который позже других следовал за великой армией. Нередко мы потешались над французскими драгунами, которые недавно были преобразованы в уланские эскадроны, и с этой целью, вместо маленького ружья со штыком, дана была им пика. Француз, не привыкший к этого рода оружию, не умел обращаться с пикою; лошади часто пугались и потому бывали нередко смешные сцены.
IV
Осенью 1812 г. рано начались холода. Уже в начале октября по утрам случалась изморозь. Днем стояла постоянно хорошая и сухая погода, а в ноябре началась настоящая зима и мороз нередко доходил до 20 градусов. Первыми предвестниками плохого состояния французской армии были разные интендантские чиновники, которые уходили с добычею и с женщинами, из коих многие происходили из высшего польского сословия. Но об отступлении армии еще не было слышно; только в половине ноября полковники польской артиллерии Ридель и Кохановский намекнули об этом, ночуя в доме приходского священника, но не сказали ничего определенного. По истечении нескольких дней, прибывший на ночлег в тот же дом артиллерийский капитан Богданович говорил, что всю армию принудили русские к отступлению и полагал, что Наполеон уже оставил Москву. Под командой капитана было более 40 орудий, которые стояли на площади перед церковью. Другая часть артиллерии, состоявшая из большего числа пушек, была под открытым небом за городом, под командой подполковника Пентки. Когда многие удивились тому, что при отступлении столько еще было орудий, капитан Богданович толковал, что польская артиллерия не лишилась ни одной пушки, т. к. в самом начале зимы приказано подковать артиллерийских лошадей так, как обыкновенно подковывают их в северных странах; французы же держались в этом отношении своих обычаев, и потому принуждены были оставлять пушки во многих местах, по которым они проходили. За артиллерией следовала польская кавалерия, большею частью пешком, в которой можно было заметить большее число офицеров чем солдат. Исключение в этом отношении составлял 4-й конно-егерский полк, в котором было много лошадей, между прочим, у каждого офицера была своя лошадь; все были одеты в церковные ризы, верное доказательство грабежа православных церквей; а у полковника Дульфуса было очень много добычи, состоявшей по преимуществу из дорогих церковных предметов. Т. к. после приезда в Сейны приказал он занять для себя мою квартиру и на моей кровати поместил больного офицера, своего родственника, приказав мне под строгою ответственностью смотреть за ним, то я имел возможность рассмотреть драгоценности, похищенные им в России. Видел я два большие сундука, наполненные иконами, украшенными дорогими камнями; было в сундуках также немало золотых и серебряных церковных сосудов. Независимо от этого, большой тюк женских нарядов, сшитых из дорогих тканей и редких мехов. Сам полковник вечером вместо халата надевал женскую шубку, которая, по-видимому, принадлежала богатой даме, т. к. шубка была покрыта дорогою тканью с золотыми цветами и была на собольем меху лучшего качества; даже панталоны и сюртук у полковника и его родственника были на собольем меху.
Несколько дней спустя, все более и более можно было заметить, что армия уходит из России; через Сейны проходил V корпус, в состав которого входило, по преимуществу, польское войско. Когда я узнал, что князь Иосиф Понятовский и генерал Домбровский намерены ночевать в Готнах у помещика Вольмера, в семи верстах от Сейн, я с сыном того же Вольмера, полковника национальной гвардии, отправился пешком туда, чтобы взглянуть на этих двух известных мужей. Вернувшись в Сейны, нашел я остатки польского войска, которое вошло в город без всякого порядка, точно какие-нибудь усталые путешественники. Вскоре прибыл и командующий войском генерал Исидор Красинский. Приехал он в карете, запряженной шестерней вороных лошадей, что составляло резкую противоположность с нищетой и рубищами солдат. Не знаю, по какой причине разнеслась молва, что в нескольких милях появились в значительном количестве казаки; раздался барабанный бой, войско засуетилось и собралось на рынке. Было всего войска около 4.000; но, принадлежа к различным полкам и будучи без командиров, оно не могло построиться в надлежащий порядок и образовало беспорядочную толпу. Когда прибыл к войску генерал, принесли какую-то связку (оказалось, что это были знамена), которой отдана была военная честь. Но потом оказалось, что слухи о казаках были неверны; генерал приказал солдатам разойтись по квартирам, а знамена препроводить в Варшаву. Тогда же толковали, что ни одно знамя не было утеряно; и в самом деле, в последствии, во время моего пребывания в Варшаве, не раз приходилось видеть эти знамена в арсенале, приведенные в порядок по приказанию великого князя Константина Павловича; после 1830 г. знамена эти перевезены были в Санкт-Петербург и в настоящее время находятся в Казанском соборе.
После выезда генерала Красинского настала полнейшая тишина; хотя и проходило много, большей частью поодиночке, французов, но на них никто уже не обращал внимания. Никому и в голову не приходило, что Наполеон будет проезжать через Сейны; между тем, 8 декабря по новому стилю, когда мы, в лицее, пробовали под руководством профессора Маевского получить из картофеля сахар, входит в комнату другой профессор, ксендз Яцына, и спрашивает Маевского: «Видел ли ты Наполеона, и если видел, помнишь ли черты его лица, т. к. с маршалом двора Наполеона Коленкуром едет какой-то господин, весьма похожий на Наполеона?» Маевский ответил, что видел его издали в Варшаве в 1806 г., а указывая на меня, прибавил, что лучше всего узнаю я, т. к. достаточно смотрел на него в Вильковишках.
Мы все отправились в дом, известный под названием Cafe-haus, принадлежавший г-ну Мицулевичу. Наполеон прогуливался по большой комнате, подходил к камину, в котором горел огонь; но жена Мицулевича постоянно отталкивала его от камина, т. к. в нем приготовляла кушанье для прибывших гостей; император был в мундире егерского полка; сверх мундира была бархатная куртка на собольем меху, и хотя, вместо характеристической шляпы, была у него на голове зимняя соболья шапка, с зеленым сверху бархатом, однако очень легко можно было узнать отличительные черты его лица. Мой учитель шепнул мне на ухо, чтобы не рассказывать другим об этом, т. к. видно, что император едет incognito. Все более и более наполнялась комната любопытными, на что Наполеон не обращал внимания; не переставал он возиться с хозяйкой подле камина и шепотом несколько раз произносил: «belle polonaise». Вдруг входит в комнату, в полной парадной форме, офицер гвардии, полка имени Красинского, местный комендант, который, остановившись перед императором и, отдав ему честь, обратился к нему со словами: «sire». На это Наполеон: «откуда ты знаешь, что я sire?» Офицер, указывая на орден почетного легиона, висевший у него на груди, отвечал, что удостоился получить его из рук императора после сражения при Ваграме. Наполеон, выразив свое удовольствие, прибавил: «если так, то нет надобности скрывать мое имя; поди и поищи подпрефекта (начальника уезда); приди с ним вместе, т. к. имею к вам дело». Офицер, выходя, сказал собравшимся, чтобы снять шапки, т. к. тут находится император. Все послушались офицера. Наполеон благодарил публику и просил ее не стесняться, но все стояли с непокрытыми головами. Не мешала уже хозяйка Наполеону подходить к камину, и по всему было видно, что император был в лучшем расположении духа; разговаривая с некоторыми женщинами и в особенности с Висневской, женою подсудка (т. е. помощника мирового судьи), которая обратила на себя его внимание молодостью и миловидностью; хвалил ее красоту, трепал по плечу и, по своему обычаю, слегка прикасался пальцами к плечу или брал за ухо. Когда прибыл комендант с подпрефектом, Наполеон отправился с ними в другую комнату, где находился маршал Коленкур, генералы Рапп и Сокольницкий и полковник гвардейского уланского имени Красинского полка Вонсович. Не скрывал Наполеон опасения своего при проезде от Сейн до Августова, т. к. 50 верст надо было проехать лесом, притом ночью и в расстоянии только 40 верст от русской границы, на которой уже начали появляться казаки в значительном количестве. Посоветовавшись с сказанными лицами, Наполеон решил, что подпрефект будет сопровождать его до Августова.
Наполеон обедал вместе со своей свитою, ел очень много, и в особенности понравилась ему морковь с бараньими котлетами. Это приписывали тому, что император в первый раз обедал после выезда из Москвы, т. к. до сейнского обеда ограничивался только холодной закуской. Во время обеда заметил он картину, висевшую на стене, приказал Вонсовичу снять и к своему удивлению заметил на ней изображение исторического факта, когда император Александр в 1807 г. представлял ему на судне, при городе Тельзите, прусского короля, побежденного в том же году. По этому поводу начал философствовать о суете мира сего, о разнице в его положении между теперешнем временем и 1807 г. Много Наполеон говорил о вежливости и доброте императора Александра, о преданности военному искусству его брата, великого князя Константина Павловича, которого видел ловкость и замечательный навык в умении обращаться с холодным оружием. Наконец вспомнил, по словам подпрефекта, приглашенного тоже к императорскому столу, о красоте и любезности прусской королевы, с которой познакомился в Тильзите, где, как известно, был заключен мир.
После обеда, вышедши на крыльцо, Наполеон произвел смотр Сейнскому ополчению, состоявшему из национальной гвардии, собранной из горожан, из так-называемых пикинеров, набранных из сельских жителей. Посмотрев на саперный отряд, с белыми холстинными передниками, с высокими бараньими шапками и с длинными искусственными бородами, стоявший во главе национальной гвардии, начал смеяться; смех его еще усилился, когда взглянул на упомянутых пикинеров и произнес, обращаясь к генералу Раппу: «c’est bien ridicule». В самом деле, они были смешно одеты: кафтан и панталоны были из толстого серого сукна; из этого материала была и фуражка, имевшая форму высокой ермолки. Однако, несмотря на это, Наполеону понравилась резвость и выдержанность солдат, хороший их вид в 20-ти градусах морозу; а когда гвардия, под командой капитана Жельны, осьмидесятилетнего старика, современника Костюшко, сделала на караул, и пикинеры, подняв свои пики, начали кричать: «да здравствует император!» Наполеон был в восторге, несколько раз выражал свое удовольствие и благодарил отряд. Спрашивал подпрефекта о числе солдат. Когда узнал, что отряд состоит более чем из 2.000 солдат, император говорил, что ему кажется, что Сейнский уезд меньше других уездов Варшавского герцогства, и если в нем можно было набрать 2.000 войска, то из уездов Варшавского герцогства, состоявшего из 100 уездов, можно составить армию в 200.000 человек. «Господа, — произнес Наполеон, обратившись к окружавшим, — нечего нам отчаваться».