Новый-годъ.
Въ квартирѣ Рожкова собрался избранный кружокъ своихъ людей, самыхъ близкихъ и родныхъ, какъ слѣдуетъ для скромной, сердечной встрѣчи новаго-года. Рожковъ могъ гордиться тѣмъ, что всѣ, бывшіе въ эту замѣчательную ночь въ его гостиной, питали къ нему безпредѣльное сочувствіе -- отъ жены, обворожавшей гостей его своею неистощимою любезностью и сохранившей къ нему страстную, энергическую привязанность, до Бориса Александровича. который заступалъ мѣсто отца роднаго и походилъ болѣе на патріарха, нежели на Бориса Длександровича.
Полночь приближалась. Гости вели оживленный разговоръ о какихъ-то "семи въ червяхъ", должно быть очень-важныхъ червяхъ, потому-что Борисъ Александровичъ очень горячились, пристойно, величественно, съ улыбкой на устахъ, но все-таки было замѣтно, что горячились, и нѣтъ сомнѣнія -- основательно горячились. Собесѣдники съ глубокимъ сочувствіемъ слушали разсказъ его о "семи въ червяхъ" и прерывали его въ самыхъ патетическихъ мѣстахъ замѣчаніями о томъ, что это случается -- рѣдко, очень-рѣдко, по дѣйствительно случается, даже съ ними однажды случилось. Тутъ собесѣдникъ, съ которымъ "это случилось", разсказывалъ, какимъ образомъ, при какихъ необыкновенныхъ обстоятельствахъ и въ какую незабвенную пору жизни его все это случилось чѣмъ сопровождалось, кто да кто былъ при томъ, и можетъ подтвердить, что все это -- не сказка. Даже дамы принимали горячее участіе въ "семи въ червяхъ", и онѣ-то исключительно разсказывали такіе случаи со всѣми подробностями и были молчаливо, значить -- внимательно выслушиваемы. Мужчины, по привычкѣ, излагали дѣло вкратцѣ и тутъ не успѣвали изложить его до конца, были прерываемы другими лицами изъ своей братьи, жизнь которыхъ тоже была ознаменована точно такимъ же рѣдкимъ и весьма-достопримѣчательнымь происшествіемъ. Вообще, по всему видно было, и сюжетъ оживленнаго, горячаго разговора окончательно опредѣлялъ, что общество, собравшееся къ Рожкову для встрѣчи новаго-года, было общество избранное, европейски-образованное, имѣющее свои положительныя, независимыя стремленія въ жизни, и, если ужь говорить, хорошо поговорить, провести время въ умной бесѣдѣ, то знаю о чемъ и поговорить.
Изрѣдка, въ пылу разговора, гости и хозяева бросали заботливый взглядъ на часы. Стрѣлка приближалась къ двѣнадцати. Зарницынъ еще не являлся, и Рожковъ съ досадою подумалъ: "опять закутилъ!" Въ это время, онъ услышалъ звонокъ въ передней и вышелъ въ залу.
Пришелъ, наконецъ, Зарницынъ, почти-непохожій на прежняго Зарницына: такую совершенную благовидность приняла его давишняя растрепанная, небритая и нравственно-разстроенная личность. По наружности рѣшительно нельзя было узнать въ немъ петербургскаго пролетарія.
-- Ну, что же ты?.. Экой ты, братецъ! ну, можно ли такъ? чуть не опоздалъ, замѣтилъ Рожковъ, встрѣчая своего университетскаго товарища.
-- Я, однакожь, торопился... прождалъ у Ѳедорова, у того, знаешь, у котораго были на сохраненіи мои "домашнія обстоятельства", и потомъ, представь себѣ, представь, иду я къ тебѣ -- это было часа два тому...
-- Что жъ мы стоимъ здѣсь? идемъ...
-- На секундочку: тамъ нельзя этого говорить...
-- А? Ну, ну; только потише. Я, наконецъ, почти завидую тебѣ -- твоей независимой жизни, хотя и не каюсь, что женился -- я счастливъ! Ну, что же такое, что? Опять интрижка?..