"Владиміръ Андреичъ отрекомендовалъ меня Надеждѣ Львовнѣ, какъ своего друга и сослуживца (ей же, ей, не лгу!). Я, разумѣется, не беру на себя лишняго -- не очень-то разговорчивъ и ловокъ съ женщинами... Я какъ сѣлъ на диванѣ, такъ и приросъ къ дивану; глаза у меня растерялись и языкъ примерзъ... а она тутъ все, около меня, знаете... говоритъ со мною, да вдругъ такъ пристально взглянетъ на меня, что во мнѣ вся душа задрожитъ, -- чуть не пропалъ я въ тотъ вечеръ; не помню, что я говорилъ; тогда, кажется, только и говорилъ, что "да" и "нѣтъ-съ", а они между собою все говорили, и даже Владиміръ Андреичъ за меня отвѣчалъ нѣсколько разъ, когда она вдругъ, было, что-нибудь спроситъ у меня -- живая такая; а глаза... какъ взглянетъ на васъ вдругъ, такъ и обдастъ жаромъ; ужь я краснѣлъ, краснѣлъ, и такъ досадовалъ, что не зналъ приличнаго обхожденія. Однакожь, ничего. Она вовсе не замѣчала, какой на меня столбнякъ напалъ, и пригласила меня съ собою въ театръ. Можете представить! Я взглянулъ на Владиміра Андреевича, и онъ сказалъ мнѣ: "какъ же, какъ же! я довезу васъ" -- и точно, въ семь часовъ покатили мы всѣ втроемъ, въ Большой-Театръ. Ни словечка я тамъ понять не могъ, притомъ же растерялся до крайности: Владиміръ Андреичъ ушелъ въ кресла, а мы остались въ ложѣ въ третьемъ ярусѣ. Надежда Львовна почти безпрерывно говорила со мною, а я сижу-себѣ, какъ пень, не знаю, какъ тутъ быть... ну, да ужь за одно и рубну что-нибудь съ плеча,-- ну, словомъ, былъ въ такомъ отчаянномъ положеніи, что радъ былъ -- радъ, когда по окончаніи оперы пришли Владиміръ Андреичъ да и отпустили меня, а сама Надежда Львовна просила меня пожаловать вмѣстѣ съ Владиміромъ Андреичемъ, черезъ день, кажется, обѣдать. Тутъ ужь, господа, на третій день я немножко освоился съ своимъ положеніемъ, а можетъ-быть, и не освоился бы, еслибъ не помогалъ тутъ Владиміръ Андреичъ.
"Не помню уже, какъ это все велось, только помню, что я былъ настоящимъ женихомъ Надежды Львовны, что, наконецъ, потерялъ свою робость, попривыкъ къ своему положенію и совершенно влюбился въ свою невѣсту. Я даже замѣтилъ, что очень понравился ей, и только о томъ и бредилъ, чтобъ поскорѣе кончить всѣ церемоніи... Ну, церемоніи всѣ были кончены благополучно, и я пріѣхалъ съ Надеждой Львовной въ ея квартиру, законнымъ ея мужемъ... Благодѣтель мой, Владиміръ Андреичъ, разумѣется, былъ съ нами. Это было вечеромъ часовъ въ десять. Ни души посторонней, кромѣ насъ, не было. Мы поужинали... я-таки, нечего сказать, на радостяхъ, славно тогда поужиналъ, и выпилъ порядочно, не смотря на то, что сидѣлъ за однимъ столомъ съ Владиміромъ Андреичемъ. Вотъ, знаете, мы поужинали, потолковали, чай пили, и время этакъ часовъ до двѣнадцати провели вдвоемъ съ Владиміромъ Андреичемъ, а жена моя ушла въ свою комнату. Наконецъ, Владиміръ Андреичъ сказали мнѣ, что они теперь исполнятъ остальныя свои обязанности ко мнѣ по уговору, и затѣмъ ужь мнѣ останется исполнить свои: тутъ они вынули изъ бумажника билетъ ломбардный на мое имя, да еще наличныхъ толстенькую пачку и отдали мнѣ -- всего было на двадцать тысячь. Потомъ сказали: "Теперь живите-себѣ счастливо, господинъ Переулковъ -- живите, какъ знаете и гдѣ знаете, никто съ васъ отчета не спроситъ." Я кланялся и благодарилъ, а Владиміръ Андреичъ посмотрѣвъ на часы, продолжали: "Скоро полночь. Пора намъ домой. Не угодно ли я довезу васъ до вашей квартиры?.."
"-- Какъ-такъ, до моей квартиры? спросилъ я Владиміра Андреича.-- "Да такъ же, какъ всегда. Что вы это?" сказали они съ усмѣшкою. Столбнякъ на меня нашелъ, и глаза у меня помутились, и въ ушахъ зазвенѣло... Да не-ужь-то я не у себя?.. гдѣ же это я, Владиміръ Андреичъ?-- "Какой вы странный человѣкъ: не помните что ли, что вы, т. е. мы оба, здѣсь, въ чужой квартирѣ, въ гостяхъ у кол-леж-ской ассе-сорши Переулковой?-- Да вѣдь она жена моя, Владиміръ Андреичъ, моя законная жена!-- "Конечно, конечно, жена ваша, никто въ этомъ не сомнѣвается, да квартира-то не ваша и не моя: такъ вотъ и слѣдуетъ, что мы должны благополучно отправиться, безъ подробнѣйшихъ объясненій, которыя ни къ чему доброму не ведутъ; ѣдемъ, ѣдемъ же!" сказалъ онъ мнѣ вдругъ, и въ первый разъ послѣ сватовства моего сказалъ собственнымъ своимъ голосомъ, такимъ тихимъ, шипучимъ голосомъ, который бросаетъ въ потъ и дрожь, и противъ котораго никакое человѣческое сопротивленіе невозможно. Я испугался и растерялся... "Шинель господина Переулкова!" сказалъ Владиміръ Андреичъ, отворивъ дверь въ переднюю... Я вышелъ за нимъ столбъ -- столбомъ, дуракъ-дуракомъ... Трехполѣнный верзило, Тимоѳѣй, накинулъ на меня шинель и обхватилъ мнѣ обѣими руками шею, застегнулъ воротникъ съ такою манерою, какъ-будто хотѣлъ тутъ же и задушить меня... Дѣлать было нечего! не помня себя, я пошелъ слѣдомъ за Владиміромъ Андреичемъ. На лѣстницѣ они мнѣ сказали:-- "Что вы какъ ребенокъ маленькій?-- опомнитесь. Сегодня мы хорошо поужинали, такъ и слѣдовало; но завтра вы поразсудите хорошенько. Хотите, чтобъ я довезъ васъ?" -- Нѣтъ-съ, всенижайше благодарю! отвѣчалъ я испуганный до крайности;-- я ужь самъ какъ-нибудь... Онъ и не усиливался. "Какъ вамъ угодно, сказалъ онъ. Прощайте; желаю вамъ счастья. Теперь вы имѣете средства -- прощайте. "Тутъ онъ подалъ мнѣ указательный палецъ, и я со страхомъ сжалъ обѣими руками холодный перстень на пальцѣ. Потомъ, они сѣли въ карету и поѣхали-себѣ, а я остался тутъ на улицѣ и съ полчаса мерзъ и дрожалъ, не понимая, что обстоятельно, это такое случилось со мною; въ головѣ что-то шумѣло и въ глазахъ искорки сверкали... Я думалъ, думалъ и ничего не придумалъ; а домой, къ себѣ, т. е. на квартиру, какъ-то стыдно было; такъ ужь я разсчитался и хоть багажа своего не вывезъ оттуда, но заявилъ, что женюсь и переѣзжаю въ женину квартиру... Ахъ, какая тоска на меня напала -- тоска отъ того, что въ толкъ я не могъ взять ничего, самъ себѣ не могъ повѣрить, что со мною случилась такая комедія на яву, а не во снѣ, не въ театрѣ. Вотъ я и пошелъ-себѣ куда глаза глядятъ... иду и голову ломаю соображеніемъ, а сердце-то такъ и рвется отъ тоски и горя... вдругъ, глядь въ сторону: красный фонарь мелькнулъ передъ моими глазами; дай-ка, подумалъ я, зайду сюда, въ трактиръ, поразсудить о своемъ положеніи, отогрѣться немножко и душу замученную отвести чайкомъ. Я и зашелъ въ этотъ самый трактиръ, гдѣ и теперь нахожусь. Зашелъ я въ трактиръ и вижу, что наша братья гуляетъ... т. е. не столько гуляетъ, сколько ругается съ буфетчикомъ и свою амбицію выставляетъ въ разныхъ видахъ на посмѣяніе подлой черни, служителей трактирныхъ... Тутъ только вспомнилъ я, какая страшная куча денегъ у меня въ карманѣ; вспомнивъ объ томъ, я почувствовалъ облегченіе въ душѣ и приказалъ подать пуншу. Выпилъ пуншъ, потребовалъ еще чего-то, потомъ еще, а потомъ ужь сталъ безъ толку угощать всѣхъ, кто тутъ ни былъ, да и напился я при этомъ случаѣ до крайности. Тутъ я въ первый разъ въ жизни моей напился какъ слѣдуетъ, и узналъ, почему это такъ любятъ пьянствовать бѣдные люди -- потому, господа, что горе гнететъ бѣднаго человѣка, что нужда ѣстъ бѣднаго человѣка, что здравый разсудокъ, проклятый здравый разсудокъ безпрерывно говоритъ бѣдному человѣку такое страшное, безпощадное, что не знаетъ онъ куда дѣваться, гдѣ забыться отъ своего безжалостнаго мучителя, здраваго разсудка, не знаетъ, гдѣ утопить свой здравый разсудокъ, потому-что на кой-чортъ, въ-самомъ-дѣлѣ, здравый разсудокъ бѣдному человѣку, если не на его погибель и уничиженіе! Вотъ и нашелъ бѣдный человѣкъ одно спасенье въ питьѣ, и пока онъ пьетъ и пьянъ, здравый разсудокъ въ немъ спитъ, а онъ самъ, бѣдный человѣкъ, живетъ, т. е. не мучится, а всякія пріятныя ощущенія испытываетъ и воображаетъ себя свободно, чѣмъ только ему угодно, и самъ вѣритъ тому, что о себѣ воображаетъ.
"Такъ вотъ, господа, при этомъ-то горькомъ случаѣ я напился въ первый разъ въ жизни, и тутъ же всѣмъ моимъ пріятелямъ, съ которыми, впрочемъ, въ первый разъ встрѣтился, разсказалъ свою горестную исторію... Тогда всѣ начали смѣяться надо мною, такъ-что я, какъ ни былъ пьянъ, все-таки чуть не умеръ отъ стыда. И стали они съ разными, насмѣшками надо мною разспрашивать меня обо всемъ подробно; я рѣшился ужь за-одно признаваться и подробно -- признался и въ томъ, что не больше, какъ полчаса тому, получилъ отъ Владиміра Андреевича двадцать тысячь, которыя у меня въ карманѣ. Когда я признался во всемъ этомъ откровенно, они вдругъ перестали смѣяться надо мною и начали глубоко сожалѣть обо мнѣ, сказали, чтобъ я распорядился объ ужинѣ, и вдругъ сами начали распоряжаться всѣмъ, а потомъ начали громко сожалѣть обо мнѣ и осуждать мою жену и Владиміра Андреича. Потомъ начали шумѣть и сговариваться о чемъ-то такомъ... Стали поздравлять меня и просить у меня денегъ, и я бросилъ имъ свой бумажникъ; они кинулись на него и снова зашумѣли между собою. Мнѣ было очень-весело, и я все хохоталъ, а пріятели мои уже затѣвали драку. Тутъ явился трактирщикъ, разобралъ дѣло, отобралъ у нихъ мои деньги, пересчиталъ и отдалъ буфетчику на сохраненіе, а мнѣ оставилъ какую-то небольшую бумажку. Пріятели сначала горячились, а потомъ уговорили меня идти съ ними ночевать куда-то. Трактирщикъ хотѣлъ отправить меня домой съ своимъ служителемъ, но я не захотѣлъ: мнѣ было такъ весело на ту пору, что я хотѣлъ провести время съ пріятелями, и такъ-какъ я уже былъ совершенно "готовъ", то меня вели подъ руки два человѣка, еще не совсѣмъ готовые... Ну, и привели меня куда-то, бросили на диванъ, вынули у меня изъ кармана бумажку, которую оставилъ мнѣ трактирщикъ и, больше я ужь ничего не помню: я совершенно обезпамятѣлъ и очнулся только на другой день, часовъ въ десять, отъ толчковъ, которые кто-то давалъ мнѣ подъ бокъ.
"Я открылъ глаза и увидѣлъ одного изъ вчерашнихъ пріятелей. Онъ сказалъ, мнѣ, чтобъ я вставалъ и шелъ поскорѣе съ нимъ. Я повиновался; голова у меня трещала, и я чувствовалъ уныніе смертельное. Пріятель уже на пути признался мнѣ, что онъ даже въ должность свою не пошелъ для того только, чтобъ сохранить меня, что скоро, можетъ-быть, черезъ часъ, а не то такъ и слѣдомъ за нами появятся прочіе пріятели, которыхъ я угощалъ вчера; что они будутъ всячески стараться искусить и соблазнить меня, потому-что они извѣстные во всемъ Петербургѣ мошенники и живутъ только тѣмъ, что шляются по всѣмъ трактирамъ, привязываются къ хорошимъ посѣтителямъ, подбираются къ пьянымъ и обираютъ ихъ, или затѣваютъ ссору съ мастеровыми и простыми русскими людьми, сами на себя накликаютъ пощечину или другой какой гостинецъ, а потомъ ужь тянутъ бѣднаго, запуганнаго человѣка въ полицію,-- ты-дескать кто таковъ,-- я вотъ каковъ -- благородный дворянинъ -- плати, говоритъ, такой-сякой -- безчестіе по рангу, наличными деньгами! Вотъ какіе были пріятели, на которыхъ наткулся я въ этомъ трактирѣ, и я былъ очень-благодаренъ ему, что онъ предупредилъ меня; онъ притомъ напомнилъ мнѣ, гдѣ я оставилъ деньги на сохраненіе по его совѣту, и пояснилъ, что готовъ даже на висѣлицу и къ самому чорту только бы сберечь меня.
"Мы пришли въ трактиръ. Я потребовалъ свои деньги, и мнѣ ихъ отдали; потомъ я хотѣлъ угостить пріятеля за его попеченія обо мнѣ, но онъ поблагодарилъ меня и сказалъ, что ничего отъ меня не хочетъ, а старался за меня по добротѣ души, какъ за своего брата роднаго, какъ за себя-самого, а, впрочемъ, если мнѣ угодно, онъ готовъ сдѣлать мнѣ компанію, чтобъ меня не обидѣть, только не здѣсь, а въ другомъ мѣстѣ, потому-что сюда того и смотри нагрянутъ вчерашніе пріятели. Я согласился идти куда онъ хочетъ, и онъ повелъ меня отсюда въ другой какой-то до крайности гадкій, но, по его словамъ, совершенно-безопасный для меня трактиръ. Тамъ онъ посовѣтовалъ мнѣ опохмѣлиться, чтобъ голова не болѣла, и тутъ же самъ распорядился о похмѣльѣ... При этомъ случаѣ, господа, я въ первый разъ узналъ, что значитъ для пропащаго человѣка похмѣлье и почему онъ тоскуетъ съ похмѣлья, и почему онъ напивается усердно съ похмѣлья...
"Потомъ онъ сталъ разсказывать мнѣ, какая съ нимъ-самимъ случилась исторія: есть у него жена и дѣти, а содержать ихъ нечѣмъ, и холодно притомъ, мѣста порядочнаго, или хоть какого-нибудь, онъ не имѣетъ, а времена пришли скверныя, дворникъ изъ квартиры гонитъ, да, сверхъ-того, его обокрали на дняхъ -- все будто-бы имѣнье, какое тамъ у него было, повытаскали изъ квартиры. Послѣ того онъ заплакалъ горькими слезами и потребовалъ закуску и вина; потомъ кинулся ко мнѣ на шею и началъ меня цаловать и называть благороднѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ. При этомъ случаѣ пришло мнѣ въ голову, что я не знаю даже, какъ зовутъ моего пріятеля, и спросилъ у него: онъ отвѣчалъ, что имя и званіе человѣческое ничего не значитъ, главное дѣло душа, -- впрочемъ, онъ не отпирается, что зовутъ его Лукьянъ Карповичъ Судаковъ и званіе имѣетъ -- какъ всѣ, а денегъ -- ни гроша. Я предложилъ ему двадцати-пяти рублевую бумажку, чтобъ его не обидѣть, въ займы. Онъ залился горючими слезами и сказалъ мнѣ, что вѣкъ свой не встрѣчалъ такого благороднаго человѣка, и что недаромъ онъ почувствовалъ ко мнѣ пріятельское расположеніе еще вчера, какъ только я вошелъ въ трактиръ городъ Новый-Китай. Потомъ признался онъ мнѣ, отъ искренняго сердца, что, если ужь такъ, то далъ бы я ему сто рублей ассигнаціями на двѣ недѣли что ли, а онъ по-гробъ свой не забудетъ моего добра. Я снова начиналъ хмѣлѣть; головная боль у меня прошла, и мнѣ становилось почему-то весело, такъ-что я часто, ни съ того ни съ сего, принимался смѣяться и хохотать. Я даль ему его рублей и предложилъ съѣздить со мною въ мою квартиру; онъ согласился. По дорогѣ мы останавливались у разныхъ заведеній, чтобъ подкрѣпиться, и я ужь не помню, какъ очутился въ своей квартирѣ. На другой уже день, хозяинъ мой, все тотъ же Макаръ Иванычъ Горчицынъ, сказывалъ мнѣ, что пріѣхалъ я съ кѣмъ-то въ жалостномъ состояніи, что человѣкъ, который меня привезъ, очень заботился о томъ, чтобъ уложить меня спать, и долго со мною возился, и ушелъ тогда уже, когда я уснулъ. Въ это время я чувствовалъ тѣ же страданія, что и наканунѣ -- и вдругъ вспомнилъ, что можно поправиться.
"Но представьте, господа, мое положеніе, когда я не нашелъ у себя ни гроша изъ нѣсколькихъ тысячь рублей, которые со мной были! Оставался одинъ ломбардный билетъ на десять тысячь... А голова у меня трещала. Лукьянъ Карпычъ, Владиміръ Андреичъ, Надежда Львовна безпрерывно мелькали передъ моими глазами и какъ-будто дразнили меня. Я дрожалъ отъ страшнаго холода, который замораживалъ кровь. Я, наконецъ, не могъ опомниться и одуматься хорошенько. Хозяинъ спрашивалъ, что со мною случилось, гдѣ жена моя и проч.; я разсказалъ ему. Потомъ, кинулся я къ мѣняламъ и, обративъ свой ломбардный билетъ въ деньги, снова зашелъ въ какое-то заведеніе, чтобъ поправиться, а потомъ ужь и за разумъ взяться...
"Тутъ, господа... да и къ чему ужь повторять всѣ подробности! Этотъ день я провелъ такъ же, какъ и предшествующій, слѣдующій день тоже, и такъ цѣлый мѣсяцъ жилъ въ какомъ-то новомъ для меня мірѣ. Около меня, наяву или въ воображеніи, мелькали разныя лица: они жили со мною, угощали меня, обирали меня, и я ничему не противился. Я спѣшилъ тушить каждую искру сознанія, зарождавшагося во кяѣ послѣ долгаго сна. Въ тотъ мѣсяцъ я совершенно измѣнялся во всемъ.... Несчастное происшествіе, доставившее мнѣ деньги, было забыто... Только тоска иногда грызла меня даже въ часъ опьянѣнія... Я рвалъ на себѣ волосы въ отчаяніи, чувствуя свое безсиліе остановиться и опамятоваться... Наконецъ, я остановился и опамятовался... Первое, что я вспомнилъ и почувствовалъ, было то, что всѣ деньги мои издержаны, и мнѣ нечѣмъ поправиться... Три дня послѣ того я пролежалъ больной, все еще въ чаду, истощенный и обезумѣвшій отъ всего, что случилось со мною. Потомъ, я рѣшился выйдти и какъ-то случайно очутился у одного дома, гдѣ погубили меня безвозвратно. Я думалъ, думалъ -- и рѣшилъ, что имѣю же какое-нибудь право прійдти къ своей женѣ, и пришелъ. Меня, впрочемъ, попросили подождать въ передней, а въ зеленую комнату и не пустилъ трехполѣнный мерзавецъ, даже спросилъ, какъ обо мнѣ доложить, но, посмотрѣвъ на меня пристально, узналъ меня -- вѣроятно, что узналъ и мою исторію... Онъ ушелъ къ моей женѣ и черезъ нѣсколько минутъ вышелъ ко мнѣ съ отвѣтомъ, что барыня нездорова и никого не принимаетъ, а вотъ вамъ, говоритъ, пять рублей ассигнаціями. Я... ахъ, господа! еслибъ вы знали, какую грозу готовилъ я женѣ моей, какіе планы на счетъ справедливости и правосудія строилъ я, и все разрушилось вдругъ передъ -- синей ассигнаціей!.. Деньга, деньга!.. Какъ-только я взглянулъ на нее, разумъ мой помутился совершенно... Я былъ и боленъ, и голоденъ, и, главное, хотѣлъ нить, т. е. выпить! Я взялъ бумажку, поклонился мерзавцу, и вышелъ..."
На этой фразѣ Рожковъ остановилъ разскащика.