-- Да разскажите же, ваше высокоблагородіе, правда, что ль, будто жена васъ обижаетъ -- табачку дадимъ.
-- Правда, правда, отвѣчалъ онъ, глядя въ свою открытую табакерку:-- жена меня совсѣмъ гонитъ, жена обманула меня и сгубила меня... Ахъ, Надежда Львовна, мѣщанка Заокоулкова! не я ль тебя сдѣлалъ такою-то совѣтницею, Переулковою? А ты-то со мною... что? Выслушайте меня, милостивые государи, продолжалъ онъ, обращаясь къ Зарницыну и Рожкову:-- разсудите меня съ моею законною женою, съ Надеждой Львовною, разсудите, виноватъ ли. я; вѣдь меня, милостивые государи, обманули, обманули.
-- Разскажите, если это можетъ облегчить васъ; мы готовы слушать...
-- Вотъ какъ-съ: я жилъ въ Семеновскомъ-Полку... нѣтъ, виноватъ, жилъ я въ Измайловскомъ-Полку, въ Четвертой-Ротѣ, у отставнаго полотёра Макара Иваныча Горчицына... отецъ его былъ тоже отставной полотёръ -- только умеръ давно, и я его не знаю, а Макара Ивановича Горчицына знаю: человѣкъ былъ хорошій. У него-то я нанималъ комнату, цѣлую особую комнату, веселую, съ зелеными бумажными обоями, теплую, съ садикомъ подъ окнами... и обѣдъ у меня былъ пристойный -- за обѣдъ я платилъ особо, по пятіалтыннику за обѣдъ, а за квартиру десять рублей въ мѣсяцъ, такъ мнѣ еще оставалось изъ жалованья, на разныя шалости и на черный день рублей, можетъ-быть, пять съ полтиною иди и шесть... Счастливо я жилъ въ то время! Бывало, соберемся, все молодёжь, народъ веселый, у меня притомъ была гитара, а Самсонъ Давыдычъ умѣлъ играть на гитарѣ, а Митя Кочергинъ бывало поетъ... а потомъ, знаете, на Острова, бывало, если лѣто, а если зима, такъ въ трактиръ, бывало, завернемъ и пріймемся пить чай, а тутъ намъ музыка всякая почище самсонъ-давыдовчевой музыки -- увертюры, аріи и все, бывало, съиграетъ органъ, а мы слушаемъ, да чаёкъ попиваемъ; а перваго числа такъ ужь всенепремѣнно и кутнёмъ въ складчину -- вотъ какое времечко было золотое!
Евстигнѣй Лукьянычъ опустилъ пальцы въ табакерку и, ненайдя табаку, продолжалъ:
О службѣ говорить нечего. Чинъ я имѣлъ изрядный, ассессорскій, только жалованьишко маленькое. Мнѣ хотѣлось больше. Не потому, чтобъ ужь въ-самомъ-дѣлѣ я нужду терпѣлъ большую, а потому-что всякій молокососъ шелъ впередъ, а я какъ-будто застылъ на одномъ мѣстѣ и съ однимъ окладомъ. Притомъ же, я былъ горячаго характера и свою имѣлъ амбицію: я и принялся ходатайствовать у Владиміра Андреича, моего благодѣтеля, что сдѣлайте же милость, окажите защиту и покровительство, войдите въ мое положеніе, заставьте по гробъ мой молиться за васъ. Владиміръ Андреичъ долго отнѣкивался, говорилъ, что не знаетъ, какое изъ меня сдѣлать употребленіе, что мнѣ надобно годиться къ тому же, къ чему годятся другіе выскочки, молокососы, ученые: тогда, говоритъ, и окладъ былъ бы соразмѣрный... но я все-таки не переставалъ утруждать его при случаѣ, такъ-что Владиміръ Андреичъ однажды разгорячились и спросили у меня, гнѣвно: да что у васъ, сударь, ѣсть что ли нечего? что у васъ семейство обширное -- виноватъ я, что ли, что вы обзавелись обширнымъ семействомъ?
"-- Владиміръ Андреичъ! отвѣчалъ я, во истину съ чувствомъ отвѣчалъ и съ горькими слезами. Богомъ клянусь вамъ, что никакого семейства я не имѣю, хоть извольте навести справку; я одинъ какъ перстъ на бѣломъ свѣтѣ; я, Владиміръ Андреичъ, круглый, безпріютный сирота, а вы у меня одинъ отецъ и благодѣтель! Когда я объяснилъ Владиміру Андреичу все, что у меня было на душѣ, они какъ-будто пришли въ сердечное умиленіе и опять спросили у меня, что я, стало-быть, не женатъ, и почему жь это они считали меня женатымъ. Я тотчасъ и на этотъ счетъ отклонилъ отъ себя всякое сомнѣніе, объяснилъ, что женатъ не я, а другой Переулковъ, не Евстигнѣй Лукьяновъ, а Лука Ивановъ, въ другомъ рангѣ состоящій и въ другомъ столѣ, и что этотъ Переулковъ мнѣ вовсе чужой человѣкъ, даже вражду питаетъ ко мнѣ и, происходя изъ ученыхъ, занимается не столько дѣломъ, сколько стихотворствомъ, несвойственнымъ благонамѣренному человѣку. Тутъ Владиміръ Андреичъ поняли совершенно мое положеніе, освѣдомились, что я за человѣкъ такой ныньче, то-есть, на ту пору, и что получаю, и когда я отвѣчалъ откровенно, что, по милости его, отца моего и благодѣтеля -- я такой-то и пять сотъ ассигнаціями; они вновь пришли въ умиленіе, сказали, что я дѣйствительно жалкій человѣкъ, а впрочемъ, если ужь я не обязанъ семействомъ, то помочь моему горю можно легко; и сказали, чтобъ я пришелъ къ нимъ черезъ три дня; а они въ то время все обдумаютъ. Я и пришелъ. Владиміръ Андреичъ сказали, что много думали о томъ, чтобъ помочь моему горю, и придумали наконецъ, что мнѣ слѣдуетъ жениться. Я поклонился, поблагодарилъ и объяснилъ Владиміру Андреичу, что, по незначительности своей и по совершенной бѣдности никакихъ видовъ на женитьбу не имѣю; они отечески посмѣялись надо мной и сказали, что выбрали уже для меня невѣсту совершенно по мнѣ, что есть одна прекрасная особа, которой не достаетъ только порядочнаго имени, чтобъ занимать приличное ей мѣсто на бѣломъ свѣтѣ, что порядочное имя есть у меня, и что, если я хочу, такъ вотъ какъ: мнѣ сочетаться законнымъ бракомъ съ нею, съ прекрасною, т. е. особою и мѣщанкою Надеждою Львовною Закоулковою, которую "опекаютъ" они сами, Владиміръ Андреичъ; тогда, значитъ, по заключеніи законнаго брака, они выдадутъ въ собственныя мои руки двадцать тысячь бумажками (въ тѣ поры бумажки ходили), и потомъ ужь въ мои дѣла не станутъ вмѣшиваться, я могу житъ себѣ на покоѣ, кутить, или Богу молиться, что мнѣ угодно.
"Такъ вотъ, господа, какое вдругъ передо мною -- горюномъ открылось поприще широкое: двадцать тысячь бумажками! Я, признаюсь, какъ ни обрадовался такому счастію, однакожь, все-таки подумалъ и догадался въ чемъ дѣло -- а послѣ опять подумалъ, поразсудилъ, что у меня иной разъ и свѣчки сальной не на что купить и частенько хожу въ оборванномъ сюртучишкѣ, такъ тутъ ужь дѣло извѣстное, какая амбиція! да и что такое, въ-самомъ-дѣлѣ, амбиція, когда тутъ мнѣ дураку оказываютъ снисхожденіе люди -- вотъ какіе! что за амбиція передъ двадцатью тысячами наличныхъ рублей!.. Прикинулъ я все это на разумъ и рѣшился, а когда рѣшился, сами Владиміръ Андреичъ -- ей же, ей не лгу! сами они заѣхали ко мнѣ на квартиру, вошли въ мою каморку бѣдную и въ мое горькое положеніе (это случилось вечеромъ), заставили меня надѣть фрачишко мой ветхій и прифрантиться, а сами, пока я, знаете, снаряжался и, разумѣется, стыдился, что все это передъ такою особой, и конфузился, что каморка моя такая -- стульчика крѣпкаго не было и портретъ Наполеона висѣлъ на стѣнѣ, а слѣдовало бы быть портрету ихъ самихъ, Владиміра Андреича, (только я по бѣдности не могъ подписаться на портретъ моего благодѣтеля) -- пока все это со мною дѣлалось, они закурили сигару, вѣроятно, ужь настоящую, и стали трунить надо мною и подсмѣиваться, не го, чтобъ въ обиду или въ оскорбленіе, а совершенно-особымъ милостивымъ, и до крайности отеческимъ образомъ, такъ-что у меня всѣ жилки заходили отъ умиленія... Я тутъ-то и подумалъ, что вотъ вы тамошніе, важные и очень-важные -- посмотрѣли бы вы какъ тутъ со мною сами Владиміръ Андреичъ, предъ которымъ вы гнетесь въ три погибели, посмотрѣли бы и, что бы вы подумали? подумали бы, что вотъ человѣкъ вышелъ на свою дорогу, что Переулковъ начинаетъ свою карьеру, что нечего теперь глумиться надъ Переулковымъ и спрашивать, по какому это вы случаю, господинъ Переулковъ, такого достигли уважительнаго званія?.. Ну, знаете, многое, очень-лестное пришло мнѣ въ голову, такъ-что ужь я подумалъ, что и въ самомъ-то дѣлѣ, чѣмъ я не гожусь въ пріятели Владиміру Андреичу...
"Когда я снарядился во что Богъ послалъ, Владиміръ Андреичъ повезли меня въ своей собственной каретѣ на Вознесенскій-Проспектъ; тамъ карета остановилась у какого-то дома (теперь, впрочемъ, я его хорошо знаю), и мы вошли но парадной лѣстницѣ, освѣщенной газомъ, въ квартиру сироты, опекаемой Владиміромъ Андреичемъ. Квартира была въ четвертомъ этажѣ; но что за квартира! я только въ трактирѣ у Палкина видѣлъ такое великолѣпіе, какъ въ этой квартирѣ, нечего и говорить, что полы паркетные -- это пустяки, а обои-то, обои какіе -- все бархатныя: въ одной комнатѣ золотыя, въ другой зеленыя, въ третьей какъ жаръ красныя; а мёбель-мёбель -- самъ чортъ выдумывалъ такую мёбель -- стыдно и совѣстно сѣсть на какую-нибудь тамъ табуретку или въ кресло; а зеркала, а вазы съ цвѣтами, а занавѣски на окнахъ и дверяхъ, да и дверей-то не было, а такъ просто одна занавѣсь -- дёрнешь за шнурокъ -- она и откроется, и ступай дальше; тамъ опять то же, тамъ опять; а тамъ ужь и очутишься въ огненной комнатѣ, гдѣ все и цвѣты, и подушки, и собачки, и занавѣски, и серебряные подсвѣчники и матовыя лампы, и кушетка -- и моя невѣста!
"Господа! еслибъ вы видѣли мою невѣсту... я отъ роду не видалъ такихъ красавицъ! Конечно, по Невскому можно встрѣтить, но тамъ, знаете, магазины; а въ магазинахъ ленты, звѣзды -- портреты знатныхъ обоего пола особъ; по неволѣ развлечешься и не обратишь вниманія -- хозяйки же у меня были все сварливыя и до крапности почтенныя женщины; а у нашей братьи -- жены и сестры и племянницы -- вы знаете, тоже хозяйки въ нѣкоторомъ смыслѣ: есть полненькія, кругленькія и какъ-будто любезныя -- да куда! Ни одѣться такъ не умѣютъ, ни огненной комнаты не имѣютъ, а поговорить -- что и говорить! Конечно, если на-счетъ дровъ и Сѣнной-Площади, на-счетъ того, какъ блины приготовить и гдѣ башмаки дешевле купить -- въ этомъ нужно имъ отдать справедливость -- въ Семеновскомъ-Полку могутъ перещеголять Надежду Львовну, но за то ужь въ чемъ другомъ, зцаете, на-счетъ деликатностей, пріятности въ обхожденіи, они передъ нею насъ.